Плёнка

      Пустая улица. Лавочка. Возвращаюсь сюда редко, но иногда выдаётся причина. Сейчас причина сидит рядом. Зовут её Том (ведь так мы теперь сокращаем имя Тимофей), она младше меня на два года. Том сидит на скамейке боком, опираясь спиной о подлокотник, его ноги в выцветших летних джинсах и чёрно-белых «конверсах» лежат у меня на коленях. Том — косячник. — Последний раз тебя спрашиваю, Том. Камеру мою брал? — Ну брал… Он смешно пытается отвернуть взгляд, почёсывая одну щиколотку другой. — А плёнку куда дел? Двадцать моих кадров было! Ну? Последний шанс рассказать. — Да говорю же… Потерялась… Правда потерялась… Я качаю головой. Ну не умеет он врать.       Дал, называется, приятелю попользоваться свою камеру на неделю. Через неделю возвращает, пустую. И с такими новостями. Кто тут кого пытается надуть, я спрашиваю?       Том тоже всё понимает и не сопротивляется, когда с его ступней один за другим соскальзывают кеды, обнажая короткие серые носки. — Не передумал? Молчит.       Носок на правой ноге медленно ползёт по щиколотке к пятке, огибает её. Делаю паузу. Молчит. Снимаю полностью, сжимай пальцы, сколько хочешь. Миру в лице пустой улицы и меня открывается узкая длинная ступня сорок четвёртого размера с цепкими пальцами. Помню, кто-то ржал: на ногах как на руках, прям обезьяна. Глупые люди. Ну да ладно.       Та же судьба постигает и вторую ступню. Том всё ещё смотрит в сторону и молчит, занимая себя попытками спрятать одну босую ногу за другой и сжать пальцы, привыкая к прохладному вечернему ветру. Я поднимаю в воздух указательный палец и качаю им в сторону Тома. Потом демонстративно подвожу к его ступням и утыкаю в середину правой. Дёргается. — Потерял? Из закрытой камеры. Плёнку, намотанную на приёмную катушку. Молча кивает.       Я не впечатлён. Сажусь так, что его ступни теперь надёжно зафиксированы моими ногами сверху и снизу. Мой палец тоже не был убеждён, что отправляет его в короткое путешествие до круглой бледной пятки. — А-хай, - вздрагивает ступня и тщетно пытается покинуть импровизированные оковы. Палец возвращается на исходную, но уже не один: к экзекуции подключаются все пять. Они начинают легонько бегать по серединке белеющей передо мной ступни, заставляя Тома сдерживать смех и шипеть, ёрзая по скамейке. Блин, не свалился бы по случайке. Пальцы начинают легонько почёсывать нежную кожу свода, в то время, как вторая рука помогает, поймав несчастную ступню за большой палец и не давая ей избежать правосудия. Жертву уже явно начинает пронимать: лоб, виднеющийся из-за тёмной челки, потихоньку краснеет, глубокие глаза зажмурены, нос наморщен, как будто Том собирается и никак не может чихнуть. Худые руки вцепились в доски скамейки мёртвой хваткой, плечи под футболкой с пальмовыми листьями заметно подрагивают. — С-саш… Нехе… Ну ты… Ну что…, - молчание нарушают робкие возмущения. — Что с плёнкой сделал, а, Том? Говори, куда дел! Ответ «потерял» не принимается!       Пальцы продолжают выписывать фигуры на ступне, неудачно подвернувшейся под руку. Стоит мне только попробовать приблизиться к основанию длинных пальцев, тщетно пытающихся сжаться, пленника прорывает: — Ах-ха-ха! Са-ха-хаша! Не-не на-ха-хадо! Ну-ха-ха!!! — В смысле, «не надо»? А ну говори, где плёнка! Девок на пляже поснимал и заныкать решил? Мой указательный палец как бы невзначай ныряет между оттопыренным большим и указательным пальцами его ступни. Том снова взрывается смехом. — НЕПРА-ХА-ХААВДА!!! Я даю покрасневшему хулигану небольшую передышку и поворачиваюсь к нему. Он всё ещё пытается делать вид, что не виноват. — Ну честно, скажи, тебе, блин, сложно что-ли? — Да… Да ничего не было… Саш, не было… — Ага! А двадцать снимков моих? Тоже не было?       Мои пальцы без объявления войны вонзаются ему под рёбра и хватают за худощавые бока сквозь тонкую футболку. Тело реагирует мгновенно и мне даже приходится придержать свою цель, чтобы не произошло несанкционированного запуска пиротехники в жилом квартале, за это штрафуют. Негодяй запрокидывает голову назад и, всё ещё пытаясь выдрать из захвата ноги, вопит во всю глотку. Хорошо, что в родном городе я до сих пор ориентируюсь хорошо и места умею выбирать такие, где орать можно хоть до посинения. Повизгивая, Том пытается прыгать и дергаться из стороны в сторону, выпаливая что-то, вроде: «ой, не надо». Мои пальцы не знают пощады, но пока ещё не знают и чувствительность рёбер Тома, что я решаю исправить. Когда обе моих руки начинают быстро, но методично пересчитывать выступающие рёбра, фронтмен берёт новую ноту, да такую, что сам Гото Масафуми бы позавидовал. — ИИИИАААА!!! ХВАХАХАТИТ!!! СКХА-ХА-ХА-ЖУУУУ!!!       Я напоследок пробегаю ещё один раз сверху вниз, разгоняя тепло по бокам жертвы и снова останавливаюсь. Ещё секунд десять я слышу только попытки отдышаться, а сам Том чуть не стекает по скамейке, но держится. Через какое-то время он, впервые за сегодня, смотрит мне в глаза. Странное ощущение, надо сказать, пробирает до мурашек. — Прости… Я её не потерял… — Так?.. — Я её засветил… Случайно… Дело приняло крайне неожиданный оборот. — Ты… Как? — Прости… Так получилось…       Я быстро беру себя в руки и возвращаю контроль над ситуацией. Мои руки снова у его босых ступней. — Опять врешь?! Хуже будет!       В подтверждение своих слов я беру оба его больших пальца в захват одной рукой, приготовив другую к действию. Хороший приём, пронимало даже самых упорных. Предыдущие опыты показали, что пальцы — одно из его слабых мест, поэтому, я знаю, что надо делать. На чувствительную область под ними обрушивается настоящая атака, пусть я и ограничен одной рукой. Используя открывшиеся места, я изо всех сил истязаю их пальцами, чередуя ногти и подушечки, что особенно «нравится» подопытному. Том перестал молить о пощаде и начал орать уже что-то совсем бессмысленное. — АААХАХАА, БЛЯЯАААХХАААТЬ!!! — Врешь, собака! - нарочно злодейским голосом из кино кричу я в ответ. — НЕ-ХЕ-ХЕЕЕЕ!!! Не отпускаю пальцы, но даю ему пару секунд на новые оправдания. — Так? — Не… Х-ха… Блин… Она… Ну, в смысле… Ну дома лежит. Правда. — Засвеченная?       Ему больше нет смысла врать, он это понимает. Мне же уже просто спортивно интересно, что на самом деле случилось с плёнкой, и пока Том пытается всосать месячную норму воздуха, будто бабушка, сходящая с ума по дыхательной гимнастике доктора Бубновского, я строю догадки. Правда засветил? Но, твою мать, как?       Успешно справившись с гимнастикой сэра Шурфа, Том делает виноватое лицо. — Понимаешь, я крутилку ту левую крутил… Зацепилась за футболку, замок открылся. Не вру, показать могу. Так, а вот это интересно. И правда, будто не врет. — Ну катушка и выпала, ударилась об пол и крышка отскочила. Вот… Она дома лежит, но там уже все, ничего не сделать… Матовая стала… Вот… Я отпускаю настрадавшиеся ноги Тома и пододвигаюсь поближе. — Блин, ну ты… Как так? Там же Наташкина серия и «Росток» были…       Обидно. Даже не за деньги, а за то, сколько снимков безвозвратно потеряно по вине этого любопытного балбеса. Руки обрывать ему пока не хочется, но вот сделать так, чтобы запомнил, какие крутилки крутить не надо — очень. И для этого у меня есть ещё один способ, который я не успел опробовать. — То есть ты. Трогал рычаг перемотки. Хотя, я говорил, что нельзя? Я начинаю чеканить слова, смотря в лицо преступнику. Он отвлечён и даже не видит, как мои пальцы приближаются к ткани джинс на его бёдрах. — Хотя знал, что там открывается замок крышки, который ни за что открывать нельзя? Да? Мои пальцы неожиданно хватают его за бедра в тот момент, когда он начинает оправдываться. — Я, это, прости менЯАХАХАХА!!! — Ты. Вообще. Головой. Думаешь? - говорил я, с каждой короткой фразой снова сжимая пальцы. Узник был в полном шоке, взвизгивая и подпрыгивая, и от растерянности даже почти не сопротивлялся. Я повторил атаку ещё несколько раз, пока от ужасных воплей не начало саднить в ушах. Кажется, я получил много важной информации на будущее. — Балда ты, Том. И я не лучше, камеру тебе доверил, блин… Волосы Тома спутались и прилипли к мокрому лицу. Периодически резко вздрагивая, будто всё ещё испытывая щекотку, он чуть слышно говорил: — Прости… Правда… Я запомнил, что её лучше не трогать, больше… Ик… Не буду… Ему больше нет смысла врать, он это понимает. — Не будешь, конечно. Но Наташкины фотки я тебе пока не простил. Во-первых, скажу ей, что ты на следующей неделе вызвался быть моделью. Том сделал недовольное лицо — позировать для практики где-нибудь на берегу речки, где тебя жарит солнце и ест мошка — задача для сильных духом. — Во-вторых — завтра придешь ко мне. Отрабатывать.       Теперь лицо выражает… Даже не знаю, как это назвать. Смесь удивления, ужаса, лёгкой улыбки и осознания неизбежного. Лучше всего передают мысли Тома панически поджавшиеся пальцы ног — кажется, догадался, что его ждет. — Ладно. А на сегодня с тебя хватит, дуй домой, вредитель херов.       Я отпускаю его окончательно и сую ему бутылку с водой, которую он начинает тут же заливать в себя. На прощание ободрительно хлопаю по плечу и отпускаю на все четыре стороны. Парень настолько опешил, что сполз с лавочки и пошёл к своему велику, даже не надев «конверсы» — понёс в руках.       Вот так, тяжёлая у нас педагогическая деятельность методом проб и ошибок. Вот что самое грустное — за него тоже обидно. Он классный фотограф, когда настроение случается. А из-за дурацкой ошибки взял и закосячил всё, что смог бы сделать. Успокаивает, правда, осознание того, что второй раз эту ошибку он больше не сделает — вон как товарища проняло. И это он ещё пока не знает, что ему возвращать мне четыреста рублей…