Недруг

— Интересно, где он сейчас..? На небесах, в аду, быть может, впал в небытие..? Мысли Николай были спутаны и несуразны, казалось, в его голове вместо мыслей заплёлся огромный клубок из страха, растерянности и отчаяния. Мечта, ради которой он затеял всю эту «игру», обрёк на гибель своего дорого друга, оказалась несбыточной. Гоголь не смог обрести свободу, как и восполнить пустоту, гложущую изнутри. Более того, он словно лишился части себя, настолько прижившейся в нём, что переставшей казаться чем-то удивительным… Шут осознал всю её значимость уже после того, как потерял. Ему, несомненно, было больно, будто копьём пронзили и не Фёдора вовсе, а его сердце. — Если бы я мог, то непременно избежал бы всего этого… В крайнем случае, попрощался бы по-человечески, а не стоял как истукан… Мы ведь с ним толком и не говорили, хоть тем для разговора было пруд пруди… Дурак, идиот, ничтожество… Николай летел на вертолёте, еле слышно бормоча эти горькие слова себе под нос, крепко держа и прижимая к груди руку самого близкого, однако уже покинувшего сей жестокий мир человека. Он летел прочь, как можно дальше от этого злосчастного, смертоносного места, что зовётся «Мёрсо». Теперь с названной тюрьмой у него ассоциировалась только бесконечная, леденящая душу печаль. — Что мне мешало переместить его в момент взрыва и тем самым уберечь от ужасной гибели..? Ничто, кроме собственной слабости. Слёзы струились тонким ручьём по его, обычно румяным, однако сейчас бледным, как мел, щекам. Гоголь повертел в руках карту, снимаемую с глаза лишь в моменты искреннего признания или раскаяния. Только вот в данный момент это было… отречение. Отречение от всех идеалов, что вынашивались в его душе годами, отречение от столь субъективных и нецелесообразных принципов, отречение от себя, от собственной свободы. Хотя последний фактор и так отсутствовал. Паяц по своей воле отказался от него, сам того не заметив… И вот, он летел по направлению к аэропорту. План Фукучи его с самого начала не впечатлил, единственная причина, по которой Николай вступил в «небожителей» был Достоевский… Однако посмотреть, как развернуться события, ему всё же хотелось. Хотелось на прощанье взглянуть в глаза тому уроду, что отправил Фёдора в самое пекло, на верную смерть. Быть может, приговор был вынесен ещё с самого начала, и от действий Николая ничего не зависело… Даже если так, это нисколько не оправдывает его опрометчивых действий. Вертолёт подлетел на расстояние тридцати метров, дабы шут смог с помощью способности переместиться к остальным, не привлекая при этом большого внимания. Да, это был, наверное, первый раз в жизни, когда ему хотелось быть максимально скрытным и невидимым. К счастью, никто даже не обернулся на подлетающее судно, в конце концов, в аэропорту постоянно что-то движется, перемещается, взлетает, садится, так что никого это не тревожило. Когда Гоголь, наконец, сошёл на землю, то заметил, как все чем-то сильно обеспокоены. — Пф, опять парятся из-за всяких пустяков, раздражает, — ругнулся про себя паяц. Он стал вглядываться в чужие лица… Директор агентства; его «правая рука», прославленный на всю Йокогаму сыщик; ищейка со способностью изменять возраст; незнакомая рыжеволосая девочка и, собственно, глава «Смерти небожителей», валяющийся почти замертво на холодном асфальте, весь истекающий кровью. Помимо этого, спиной к клоуну стоял «король вампиров», уже успевший вернуть отрубленные конечности. Выражения лиц каждого из присутствующих олицетворяли неописуемый испуг и волнение, словно им о конце света объявили. Террористу, конечно, было интересно, чем они так встревожены, потому он стал аккуратно приближаться к окровавленному Фукучи, не переставая поглядывать на чужие взоры. Ничего не понимания, он уже было осмелился открыть рот, дабы спросить, что происходит, но его опередили. Брэм Стокер, «бессмертный король», как-то не по-доброму хихикнув, произнёс: — Доброго утра, господа. Николай видел «повелителя вампиров», лишь пару раз, и то издалека, а повадок его подавно не знал. Потому сия, казалось бы, странная речь не произвела на него никакого впечатления — кто знает, что на уме у нечисти, живущей несколько сотен лет. Только вот голос у него, на удивление, был до чёртиков знакомый… Не успел Гоголь и глазом моргнуть, как на Брэма кинулся с катаной глава агентства. Странно, этот эспер же помог Дазаю победить, так почему они с ним воюют? Вовремя заметив выпад, Стокер приподнял священный меч, которым в своё время был пронзён, и приставил его к шее Очи. — Без резких движений, иначе я его убью. Неужто он решил отомстить своему старому врагу..? Всё возможно, однако что-то здесь не вязалось… — Брось, прикончи его! — молил на последнем издыхании Фукучи. Ожидание стало слишком невыносимым. — Уважаемые, а что здесь, простите, происходит? Паяц, не вытерпев, подошёл ближе к вампиру. Разве у него не были длинные пепельные волосы, или от всего пережитого собственная память начинает подводить блондина? Эти смольные, небрежно обстриженные пряди больше походили на… — Отойдите от него, немедля! — крикнул глава «небожителей», перебив мысли террориста. — Ах, и вы здесь, как славно… — приглушённо, но чётко прошептал «король вампиров». Нет, шут точно слышал его, причём не раз… Стокер не глядя замахнулся мечом в его сторону, причём подозрительно медленно и неуклюже, словно намереваясь не убить, а лишь отогнать Николая. Последний, разумеется, уклонился с помощью способности, поравнявшись с директором агентства. Гоголь, наконец, поднял взгляд на виновника сего конфликта и тут же замер в исступлении. Со своей привычной самодовольной улыбкой, сверкая аметистовыми глазами, на него смотрел ни кто иной, как Фёдор, мать вашу, Достоевский! Изумление и шок, в который оказался повержен паяц, невозможно описать словами. Он буквально десять минут назад скорбел по нём, виня себя в смерти единственного друга, и что теперь видит..! Сожжённый на его глазах брюнет, чью руку Николай так ласково прижимал к себе, сейчас стоял перед ним, целый и невредимый. Можно сказать, он не только не потерял своего приличного вида, но и стал ещё краше. Хотя это уже, наверняка, были фантазии шута, обезумевшего от своего горя. — Федь, ты… Не получалось подобрать нужных слов, осевшие внутри мысли и чувства стремились выйти наружу сквозь горло, однако застревали там, образуя густой ком. Доселе Гоголь никогда не боялся Достоевского, видя в нём лишь проницательного и интересного человека, который смог его понять. Однако сейчас, столкнувшись с этим невозмутимым, холодным взглядом, выражающим полную уверенность в своих действиях, Николай осознал, отчего все зовут его «демоном». Он прочувствовал весь тот неподдельный ужас, который испытывали Сигма, Фукучи и даже Дазай при контакте с Фёдором. То ли это произошло оттого, что Достоевский, как выяснилось, имел необузданный дар, благодаря которому сумел выжить даже после взрыва, то ли от мерцающих в его чернильных глазах огоньков, которых ранее шут почему-то не замечал. Видно было, что бес взялся за дело всерьёз, и отныне Гоголь не увидит в нём своего друга или советчика, только бездонную пропасть… Казалось, сама смерть с мечом вместо косы предстала перед ним. Каким же он всё-таки был наивным, думая, что может противостоять Фёдору, менять правила его игры. Их отношения были подобны связи человека и Бога: последний иногда снисходит до грешников, даруя им своё благословение, однако стоит смертным ему воспротивиться, становится их заклятым и, что самое страшное, непобедимым врагом. Ведь как ничтожный червь может одолеть высшие силы..? Ответ лежал, а точнее, стоял прямо перед ним. Достоевский, уже не обращая внимания на Николая, взял в руки оружие Фукучи, «Амэгодзэн», и воткнул в тело его же обладателя, одновременно со священным «Сользревани». От демона разлился ослепительный поток света. Всё вокруг расплылось перед глазами, небо заалело, земля затряслась. — Два божественных клинка, принесите же на эту землю чудо, — раздались слова беса, как гром средь ясного неба. Ответ на тот немой вопрос Был дико и донельзя прост. Чем через боль и слёзы жить, Уж лучше дьяволу служить.