Good boy

      Конечно, охрана и прислуга слушается Августа ван дер Хольта беспрекословно, поэтому если Дмитрий — Dimochka, перекатывает на языка Август, жмурясь от удовольствия, — просит сегодня не докладывать мистеру Хольту о своём прибытии, то так они и делают. Августу нравится, когда Дмитрий возникает в его жизни, словно вырисовываясь из сумрачной питерской сырости, яркое солнце для него одного. — Здравствуй, Август, — тихо шепчет Дима из-за спины. Одна его ладонь мягко ложится на шею, вторая скользит бесцеремонно-нежно под переливчато-серый халат, губы почти касаются уха, и Август чувствует его тёплое дыхание на своей коже. Позвоночник тихо пощёлкивает электрическими разрядами, может даже чуть громче обычного, потому что Дима так же тихо посмеивается: — Шшшш, Ави, будь хорошим мальчиком.       Из горла вырывается невнятный звук, потому что Август, он — уже. Уже хороший мальчик, который готов вилять метафорическим хвостом, влюблённо заглядывая в глаза.       Дима наклоняется, сгорбившись, вжимается лицом Августу в шею — говорит, он пахнет, как вишня во время дождя, и Август не совсем уверен, что это за запах, потому что вишня это вишня, а дождь в каждом городе пахнет по-разному, и, может быть, Августу просто не хватает воображения.       Целует — влажное прикосновение мягких губ к шее, и вдоль хребта снова слышится электрический треск — Август просто не может сдерживать себя, когда Dimochka так делает, вообще как угодно делает — касается, целует, смеётся, нежно смотрит на Августа, находится с ним в одной комнате. — Я рад, что ты пришёл, — выговаривает Август слово за словом, надеясь, что Дима всё-таки разберёт их за обострившимся от электрических вспышек возбуждения акцентом. Ему не нравится, как это звучит — ну что за язык, где нежная текучесть французского, где определенность немецкого, в конце концов? Август просто не умеет флиртовать на русском, и это чудовищно несправедливо. — Я рад, что ты меня ждал, — говорит Дима. Вот он умеет. Словесная конструкция всё та же, а эффект ошеломительный — о да, Август ждал, немного боялся, что Дима не придёт, ведь на него не действовал стандартный миллиардерский шарм, — и ждал, иногда заваливая объект своей нежной привязанности цветами, чтобы скрасить полицейские будни, которые, по мнению Августа, не пестрели яркими красками.       Август ловит этот момент — когда Dimochka отвлекается от его шеи, чтобы ответить, — и оборачивается, чувствуя, как непослушные губы сами растягиваются в улыбке. — Жаль, что я не могу рисовать тебя постоянно. — Dimochka на итальянцев в Эрмитаже так не смотрит, как сейчас на Августа. Он трогает подушечкой пальца — немного загрубевшей, мозолистой, — его нижнюю губу, и очерчивает контур.       «Можешь!» — хочется выдохнуть Августу, но вспышка волнения перерабатывается в чистую энергию, щёлкает на месте седьмого шейного, и отрезвляет — давай, предложи ему быть содержанкой, можешь потом сразу мокрой псиной плестись до границы с Евросоюзом.       «Я влюбился в твою улыбку», — иногда шепчет Dimochka, и это словно замыкает странный круг, ведь Август никому не улыбался так, как ему, потому что никогда не был так сильно влюблён. — Хочешь меня? — выдыхает Август, когда Dimochka наклоняется к нему, почти уже коснувшись губ поцелуем. Легкие электрические разряды щекочут губы, время замирает на то мгновение, пока новый электрический заряд прошивает позвоночник.       «Нарисовать», Август ещё только учится думать на русском и забыл произнести слово «нарисовать».       Глаза, зеленые, словно летняя листва, светятся весельем. Dimochka ждёт, не захочет ли Август исправить сказанное, но так ведь даже лучше. Хольт расслабленно улыбается — он в димочкиных руках в безопасности, ему в ауре его тепла и нежности спокойно, как никогда. — Хочу. — Короткое слово отзывается электрическими разрядами, голубые искры пляшут на кончиках пальцев, которые Август держит на подлокотниках своего офисного кресла. Короткий поцелуй — как крохотный глоток воды из родника.       Август с удовольствием отмечает, что Dimochka тоже вовсе неспокоен, его дыхание немного сбивается, губы розовеют, его пальцы ласкают гладкую кожу и одна рука ныряет ещё глубже в ворот халата, останавливаясь только когда ладонь накрывает твёрдый сосок, болезненно чувствительный сейчас, когда всё тело прошито крохотными электрическими искрами.       Дима улыбается и целует его снова, деликатно перекатывая между двумя пальцами твёрдую горошину до тех пор, пока из горла Августа не вырывается скулёж, сладостный и нуждающийся одновременно.       Душная волна желание мягко обрушивается прямо в пах, ноги слабеют несмотря на то, что Август сидит, и это ощущение неразрывно связано с желанием опуститься на колени.       «Да, я хороший мальчик, Dimochka, a very good boy for you, для всех остальных говнюк высокомерный, а для тебя good, good boy». — Мой хороший, — мурлычет Дима, отпуская Августа, чтобы тот мог сделать то, что ему так необходимо, и чего они оба желают — Хольт стекает с кресла на пол. Всё тело гудит напряжением, почти странно, что он не шумит, как турбинный двигатель — иногда забавно думать о себе, как о сложном механизме. — Ох, Ави, — за первым вздохом с губ Димы срывается новый, более чувственный. Август сжимает его бёдра ладонями, и сквозь грубую джинсу посылает сотни лёгких электрических разрядов, Август не смотрит на него, потому что не смог противиться желанию потереться лицом о напрягшийся живот под форменной рубашкой, но всё равно упивается его эмоциями и отзывчивостью: несложно считать реакцию мужского тела, когда эта самая реакция натягивает ширинку.       Августу как-то даже проще, на нём только бельё и халат, уже начавший сползать с плеч. Он знал, что Dimochka сегодня придёт, но не знал когда, и не стал укладывать волосы лаком, так что теперь сильные, чуткие пальцы зарывались в его волосы, оттягивая голову назад, чтобы Август наконец-то поднял взгляд.       Для него это уже слишком, вся эта безграничная нежность и восхищение, тепло и принятие, желание и возбуждение, и всё для него одного. Пальцы дрожат, проигрывая борьбу с металлической пуговицей на джинсах, и Dimochka приходит на помощь, справляясь на раз. Августу остаётся только потянуть с узких крепких бёдер жесткую ткань. — Август! — возмущение не слишком искреннее, но почти достоверное. Хольт щурится, как довольный шкодливый щенок, и снова трогает языком и губами нежно-розовую головку члена сквозь белое бельё. На ткани влажное пятно, и это вина не только Августа, хотя, чисто технически, да, это абсолютно его вина, mea culpa, но ни капли раскаяния. Он дрожит от возбуждения. — Август, — повторяет Дима ещё мягче. Он не такой, как все другие люди, он не повышает голос, когда хочет, чтобы его услышали, и не делает интонации резче. Его голос обволакивает Августа, парализует нежностью. — Мы могли бы дойти до спальни. — Долго, mon cher, — Август просто позволяет кончикам пальцев зацепиться за резинку его белья и под действием гравитации скользнуть вниз. Долго, слишком долго — встать, подхватить Диму на руки, четыре шага до двери в спальню, ещё шесть до постели. Он столько не выдержит. А Dimochka выдержит?       В любом случае, он потворствует Августу, да и возражать уже поздно — язык жадно и влажно скользит по бархатистой твёрдости налившегося возбуждением члена, а после губы смыкаются под головкой, и Август стонет, под закрытыми веками закатывая глаза от тягучего, электрически острого удовольствия, когда Dimochka сжимает его пряди на затылке в кулаке и медленно толкается бёдрами вперёд.       Август в нём рас-тво-ря-ет-ся, ис-че-за-ет. Нет больше подводящего его тела, нет металлического позвоночника, поддерживающего в нём жизнь, есть Dimochka, удовольствие которого льётся через край, есть его ласковые руки и мягкие стоны, и Август тоже часть этого удовольствия, Август и есть это удовольствие, потому что Dimochka зовёт его по имени, нетерпеливо зарываясь подрагивающими пальцами в волосы.       Август, Август, Август — как стук сердца, заходящегося в бешеной скачке. Август сглатывает горечь, плеснувшую на корень языка, вместе с тенью удовлетворения — ещё не своего собственного, но не менее желанного.       Когда Dimochka, пропустив сквозь себя тысячу вольт удовольствия, снова откроет глаза, он мягко взъерошит волосы Августа, давая, и даже настаивая на том, чтобы он отстранился. Потом он наклонится и поцелует, нежно сминая губы и жадно врываясь языком в рот, ещё полный его собственного вкуса.       А потом, через десять шагов и снятую одежду, будет постель и обнажённые тела, сплетающиеся в нежном, страстном танце под аккомпанемент стонов и электрического потрескивания.       Август, почувствовав, как ослабела хватка в волосах, качнулся назад, напоследок скользнув губами по члену, начавшему терять твёрдость. Лизнул розовую головку, дразня, и поднял голову, вытягиваясь вверх, чтобы поймать предназначающийся ему одному поцелуй.