Однажды мир прогнется под нас.

      Знаете, у меня был хороший друг. Такой, что стоил двух! Красочный, яркий, живущий моментом... не помню ни дня, когда мы не попадали с ним в передряги. Однажды я загнал его на оливковое дерево, он очень боялся лягушек и убегал от меня... а потом мне пришлось залезть туда самому, потому что в сад забежала хозяйская собака. Мы дружили, кажется, с рождения, настолько хорошо друг друга знали, пусть в Венецию он переехал лишь к четырнадцати. Несчастный человек, скажу я вам, но его тяге к жизни я поражаюсь по сей день.       У него были невероятные данные. Мой друг имел отличный голос и идеальный слух, все знания добывал кропотливым трудом, всегда шел к новому и неизведанному. Особенно к музыке. Он был превосходным музыкантом даже в детстве, представляете? Этот человек ежедневно пробовал мир на прочность, удивлял меня и публику, и смог однажды завоевать сердце маэстро Глюка. Кристоф даже говорил, что мой приятель был единственным, кто понял и перенял все его манеры, все привычки, все знания о музыке!       Но тем временем мой друг рос и бунтарская порода искоренялась. Он вырос в серьезного и замкнутого человека, и того юного и самонадеянного гения я больше не видел. Несмотря на это он остался гением. Настолько волшебных и крупных произведений не было ни у кого. Взмах его палочки заставлял затихнуть весь реальный мир и привести в действие новый, яркий и красочный мир его творчества. Он больше не смеялся на людях, держался как-то высокомерно, порой даже слишком, отвечал с едкой кислотой в словах. Он просто был не тем: был как все, плыл по этой реке жизни как все, по течению, подальше от крутых берегов....       И сейчас, смотря на его ноты, я понимаю, насколько же изменчив он был.

* * *

      — Но почему говорите, что ваш друг "был"? С ним что-то случилось? — Моцарт наклоняет голову вбок, чуть прищурившись. Иногда он напоминал птицу.       — Мой друг умер. Не выдержал давления общества и... немного поработал ножом. У него была нехорошая привычка оставлять себе ранения после сильных эмоциональных потрясений. — Лоренцо, вздохнув, делает пару шагов и укладывает руку на холодный камень надгробия. — Ну что же, спи спокойно, позабытый кумир, ты брал свои вершины не раз. Знаете, как он любил говорить в свои лучшие годы? "Не стоит прогибаться под изменчивый мир..."       — "Пусть лучше он прогнётся под нас". Вашего друга звали Антонио Сальери. Поэтому вы привели меня на эту могилу, так?       — А вы догадливы, Амадей. Антонио был моим лучшим другом, совсем не частью жизни, самой жизнью. В некотором роде я, может, виню вас в его смерти, из-за вас против него и ополчился весь мир... ну, когда у вас лихорадка была, помните? А вы пошутили, что Сальери вас отравил. Констанция восприняла это слишком серьезно.       — Надеюсь, что хотя бы в Раю он узнает, что я не хотел этого...

* * *

      Я лежу в своей постели. Уже несколько дней у меня не сходит температура, кашель, озноб. Я просто не в состоянии больше писать. Моцарт перестал приходить ко мне, моя жена не пускает его. Я чувствую, как мои внутренности сводит от боли, и скрючиваюсь под тонкой простыней.       — Мир так и не прогнулся под нас. Мы попытались, правда, Лоренцо?       Я, широко раскрыв глаза, подрываюсь с кровати. Антонио сидит передо мной. Привычная тёплая улыбка, блестящие глаза, нога на ногу. На нём нет сюртука, только рубашка и красивая брошь на воротнике. Сальери здесь. Со мной. Он встает со стула и протягивает мне руку.       — Я не смогу. — я шепчу сиплым от кашля голосом.       — Сможешь. Всегда мог. Давай.       И мне правда удаётся встать. Он держит меня за предплечье и немного тянет за собой.       — Теперь у тебя нет ни друзей, ни врагов. Ни даже дома. Это пройдет. Поэтому позволь мне увести тебя за собой. Не прогибайся под изменчивый мир.

И мы уходим. Я и Антонио. Я ощущаю лёгкий холодок в душе. А моё тело всё так же лежит на постели в странньй позе.