Просьбы и обещания

Когда Игорю среди прочей рабочей почты приходит письмо, где его уведомляют о том, что Сергей Разумовский запрашивает с ним встречу, он не знает, как на это реагировать. Эта бумажка выглядит очень важной со всеми размашистыми подписями и большими круглыми печатями, и настойчивой просьбой согласовать свой визит по указанному телефону. Игорь перечитывает письмо несколько раз, пока не запоминает наизусть телефон и приёмные часы, но понятнее ему не становится. Поэтому он убирает его в нижний ящик стола ко всякому сломанному канцелярскому хламу почти на месяц. Иногда он достаёт его, смотрит, трёт глаза, будто один только взгляд на фамилию Разумовского вызывает в нем ужасную усталость, и идёт пить кофе из полуживого автомата. В конце концов, когда Игорю надоедает пытаться угадать, что же может сказать ему Разумовский, а выкинуть из головы это письмо не получается, он звонит по указанному номеру и договаривается о визите на среду, на три часа дня. Разумовский в смирительной рубашке кажется очень маленьким и бледным. Смотрит в стол перед собой и голову поднимает, только когда Рубинштейн кивает и мягко сообщает, что будет ждать снаружи. Дверь закрывается, и Разумовский медленно распрямляется. Смотрит на Игоря так, будто не верил, что он придёт, и испугался, когда он всё же это сделал. Игорь тоже не до конца верит, что он здесь, не знает, кто с ним сейчас заговорит: Разумовский, который пытался вести переговоры с нападавшими в казино, который хотел спалить весь город или который сидел на суде, завесившись волосами и мелко дрожа. — Зачем звал? — спрашивает Игорь наконец. Наполовину грубо, наполовину неловко. — Я хотел тебе сказать... — Кажется, Разумовский очень много что хочет сказать, но он выбирает самое неожиданное слово из всех: — Спасибо. — Это за что? — удивляется Игорь искренне. Разумовский отвечает уставшим печальным взглядом. — Что ты меня остановил. Я мог убить тебя и твоих друзей, а ты всё равно пришёл и предотвратил весь тот ужас, о котором я тогда мечтал, — Разумовский выдавливает бледную улыбку, смотрит Игорю в плечо и сжимает сплетённые в замок пальцы с искусанными под корень ногтями. Игорь, обескураженный, отвечает, неосознанно старается, чтобы было успокаивающе, а не резко: — Так это же не ты был. Ну то есть не совсем ты. Ну то есть... — Но я всё помню, — говорит Разумовский, когда Игорь заканчивает попытки донести свою мысль. — Я помню теперь, как убивал Гречкина, и Исаеву, и остальных. Да и бутылкой тебя по голове я сам огрел. Игорь машинально трёт затылок. — Ты запаниковал, сделал первое, что в голову пришло, — начинает он объяснять зачем-то, будто хочет показать, что всё в прошлом и забыто. Хотя неприятно вообще-то было. Разумовский едва слышно смеётся. — За это тоже спасибо, — говорит он. — Да и вообще, — продолжает Игорь увереннее, — тебя же здесь лечат. Избавят от этой твоей второй личности, и тебе будет лучше. Разумовский бледнеет, дёргает головой, будто хочет обернуться, но одёргивает себя в последний момент. — Да, — соглашается он. — Да, всё так. И кивает, словно он не подтверждает слова Игоря, а сам хочет его убедить. Или себя. — И спасибо, что пришёл, — добавляет Разумовский, успокаиваясь. Тут Игорь говорит что-то совсем уже странное, про то, что ему и не сложно вовсе, если надо, он ещё придёт. Взять выходной без содержания и ехать к чёрту на рога на электричке, автобусе и катере — это и не трудности вовсе. Разумовский наконец заглядывает ему в глаза, и взгляд его становится чуть теплее. Он, очевидно, лучше Игоря понимает, какую чушь тот несёт, но только благодарно кивает. Выходит Игорь в смешанных чувствах. Даже если бы он мог ожидать чего-то от этой встречи — то явно не этого. Новая просьба о встрече от Разумовского приходит полтора месяца спустя, с теми же подписями, печатями и приёмными часами. Игорь вздыхает, барабанит пальцами по столу и убирает письмо в тот же нижний ящик. Через две недели идёт к Прокопенко и говорит, что ему нужен выходной в следующий четверг. — Опять Разумовский? — качает головой Фёдор Иванович. — И дался он тебе. Лучше б на свидание сходил. — Да с кем идти-то? — спрашивает Игорь, думающий о свиданиях, только когда Прокопенко о них спрашивает. На ум никого подходящего вообще не приходит, да и голова занята, если честно, продумыванием пути в четверг, а не вот этим вот. — А Юля как же? — А что Юля? — переспрашивает Игорь. Юля — подруга. Шатается с ним по крышам, покупает шаверму с картошкой, но без лука и всё пытается затащить в свой ролик. И вроде недавно ходила с кем-то на свидание — но они это с Димой сплетничали, а Игорь краем уха только слушал, пока расписание электричек смотрел. Фёдор Иванович глядит на него проницательно, качает головой снова и молча ставит подпись на заявлении. Рубинштейн смотрит как будто заинтересованно, но толком по нему понять ничего нельзя. Да Игорь и не пытается, сразу сосредотачиваясь на сгорбленном Разумовском за столом. Он снова не поднимает головы, пока Рубинштейн не уходит, а когда наконец смотрит на Игоря, тот видит перед собой совсем другого человека. Взгляд расслабленный и весёлый, улыбка на губах, и даже тембр голоса другой, когда он говорит: — Ну здравствуй, Игорь. Мягко так говорит, почти ласково, и кажется, что сейчас в горло вцепится. Игорь замечает, что в этот раз у него руки не лежат на столе, а скрыты в рукавах рубашки, завязанных на спине. Настроение стремительно портится. — Чего тебе? — спрашивает он. Этот Разумовский вызывает у него не жалость, а желание заехать ему по морде. Отчасти Игоря сдерживает то, что лицо у него с тем несчастным и благодарным ему Разумовским всё-таки одно. — Кажется, ты ожидал увидеть кого-то другого, — тянет он в притворном сожалении. — Но наш добрый доктор очень хотел посмотреть именно на нашу с тобой встречу. Прямо он этого, конечно, не сказал, но просто весь извертелся со своими намёками и многозначительными взглядами. — Ему это зачем? — недоверчиво спрашивает Игорь. Смотреть, как искажаются черты Разумовского в хищной гримасе, неприятно. — Ему было интересно, почему Сергей так хотел увидеться с тем, кто отправил его сюда и лишил всего. А потом он понял, что со мной ты тоже можешь поговорить. Занятный эксперимент, правда? — Ладно, а тебе чего надо? — с нажимом спрашивает Игорь, ни слову про Рубинштейна не веря, но на споры тратить время не желая. — Поговорить хочу, — миролюбиво отвечает Разумовский, — и доктору подыграть. — О чëм поговорить? — О тебе, да и просто так. У нас знакомство не задалось, к сожалению, а это досадное упущение. — Ты чуть весь город не сжёг, — напоминает Игорь. — Это тебе не досадно? Разумовский ведёт плечами, будто хочет отмахнуться. — Ну что ты сразу об этом? Не очень был план, непродуманный. Даже, в общем-то, не жалко, что сорвалось. Игорь смотрит исподлобья на эту браваду и думает, что прав был Фёдор Иванович: на это выходной тратить явно не следовало. — Что бы ты тут ни хотел, — говорит он твёрдо, — Разумовскому помогут от тебя избавиться. Тот улыбается снисходительно. — Твоя наивная уверенность, что именно этого добивается Рубинштейн, очаровательна. — Это что должно значить? — Что, если бы это правда было его целью, мы с тобой так мило сейчас не беседовали. Игорь вздыхает. Ему четыре часа ехать обратно, ему не нравится жёлтый блеск в глазах Разумовского (они же вроде светлые какие-то были...) и весь этот разговор. А когда Игорю что-то не нравится, он либо это бьёт, либо уходит. И так как от варианта с избиением он отказывается с самого начала, Игорь неторопливо встаёт и молча направляется к двери. Разумовский его не останавливает, пока Игорь не берётся за ручку, и только тогда говорит ласково: — Ты меня заинтересовал, Игорь. Я буду за тобой наблюдать. Сомнений в том, что это угроза, у Игоря нет. Осадок от разговора остаётся неприятный, всю дорогу обратно мерещатся какие-то крылатые тени, тиканье бомб и жёлтые глаза. Что ему снится потом, и говорить нечего. Взрывы, огонь, безумный смех и почему-то Олег Волков. Игорь просыпается каждый час и в четыре утра сдаётся и смотрит в окно до будильника. Неудивительно, что, когда из лечебницы приходит новое письмо с просьбой Разумовского о встрече, Игорь не горит желанием идти. Он его сминает и выбрасывает. Но не оставляет мысль, что встречи ждёт Сергей — первая личность Разумовского (и основная, хочется верить). Игорь вспоминает, каким он был испуганным, смирившимся с этим страхом, не решающимся попросить о помощи, хотя он очевидно в ней нуждался. Игорь не может хотя бы теоретически его бросить. Не по-человечески это как-то. А телефон он помнит наизусть. — Прости, что тебе пришлось с ним видеться, — без приветствия начинает Разумовский. — Я не контролирую то, что он говорит и делает, я даже не помню этого чаще всего, разве что он захочет, чтобы я вспомнил... Он говорит и говорит, тихо и быстро, скребёт шелушащуюся кожу у ногтей, а Игорь только радуется, что глаза у него голубые. Сразу думается, что теперь вот не зря сюда тащился. — Игорь? — зовёт Разумовский удивлённо, и к Игорю приходит осознание, что он уже минуту по-идиотски улыбается. Он тут же возвращает лицу серьёзное выражение, но отвечает всё равно не про то, что его эта вторая личность напрягает до встающих волос на затылке, а: — Да ладно, ты ж не виноват. Ну и всё в таком духе. — Я думал, ты не придёшь после этого, — помолчав, признается Разумовский. Смотрит в стол, так что отросшие волосы падают на лицо, бесконечно одинокий в своих страхах. Игорь не знает, что ему ответить, неловко только хмыкает и ёрзает на стуле. — Я могу тебя кое о чем попросить? — спрашивает Разумовский после неуютной паузы. Игорь кивает, потом понимает, что Разумовский его, скорее всего, не видит сейчас, и быстро отвечает: — Ну попроси. — Когда я прошу Вениамина Самуиловича передать тебе просьбу о встрече, я готов ждать ответа, сколько потребуется: неделю, месяц, год, — рассказывает Разумовский своим рукам, сцепленным в замок до побелевших костяшек. Голос его почти не дрожит, но сам он с каждым словом трясётся всё больше. — Но, если однажды ты не захочешь приходить совсем, дай мне знать, пожалуйста. Чтобы я не ждал напрасно. От этих слов у Игоря что-то щемит в груди, очень больно и непривычно. Он не знает, куда себя деть, пожимает плечами, и ответ выходит каким-то нарочито безразличным: — Да я вроде прихожу. — Но если... — Да, сообщу, — быстро добавляет Игорь. Самому легче становится, и плечи Разумовского дрожат меньше. — Я ведь больше никого не вижу, кроме врачей, — ни к кому конкретно уже не обращаясь, говорит Разумовский горько. — Правда? — вырывается у Игоря против воли. Образ знаменитости и миллионера рождает в голове видение толпы друзей, из которых если не все выстроятся в очередь на свидание в психушке, то хоть парочка попытается узнать, как дела. Разумовский поднимает глаза, но смотрит не на Игоря, а куда-то в стену сбоку и тихо усмехается. — Я сирота. Близких друзей у меня не было, кроме Олега, а он... — мысль Разумовский вслух не заканчивает. — А гулять тебя хоть выводят? — спрашивает Игорь, чтобы как-то отвести разговор от Олега Волкова. — Нет, — шелестит тихий ответ. — Хочешь, я попрошу Рубинштейна, чтобы ты мог иногда выходить во двор? От свежего воздуха ведь лучше становится, и всё такое, — предлагает Игорь, цепляясь за возможность что-то наконец настоящее сделать, а не только давать странные обещания и бестолково молчать. — Это было бы здорово, — Разумовский впервые за день смотрит Игорю в глаза, и улыбка у него выходит ещё слабой, но уже не такой безнадёжной. Это прежде чем он хмурится. — Но будь осторожен, ладно? Игорь тут же вспоминает, что говорил о Рубинштейне Разумовский в прошлый раз, и становится необъяснимо тревожно. Тем необъяснимее, что тревожно не за себя. Но Игорь ничего не спрашивает и только кивает. Рубинштейн обещает посмотреть, что можно сделать. Блеск в бесстрастных глазах Рубинштейна в следующий визит Игоря предупреждает его о том, кого он сейчас встретит. Непривычно кареглазый Разумовский улыбается, как сытый кот, вальяжно откинувшись на спинку своего стула. Руки его снова скованы рукавами, но его это как будто не смущает. — Ты опять, — констатирует Игорь мрачно. Падает на стул напротив и намеренно елозит ножками по полу, так что мерзкий скрежет наполняет помещение. Игорь добирался пять часов через «жёлтый уровень опасности», принёсший с собой дождь, ветер и начинающийся шторм, не для вот этого вот. Обычный ноябрь на самом деле, но мокрые волосы, липнущие ко лбу, и замёрзшие руки радости не добавляют. — Меня расстраивает такое явное разочарование в твоём голосе, — качает головой Разумовский. — Я-то хотел с тобой поделиться, что мне после твоего вмешательства разрешили целую одну прогулку в неделю. Ну то есть не мне, а Сергею, но всё равно приятно, когда у тела есть возможность размяться. — Я рад, — отзывается Игорь сухо. Разумовский картинно вздыхает. — Мог бы хоть притвориться, что скучал по мне. — Если бы я знал, что тебя сегодня встречу, я бы не пришёл. — Жаль, — вздыхает Разумовский. — Это пока самый успешный способ привлечь твоё внимание. — И единственный, — замечает Игорь. Разумовский весело фыркает. — Думаешь? У меня и другие идеи есть. Ты только представь: например, я закладываю бомбу где-нибудь в Питере и даю тебе подсказку, где она спрятана. Или ты разгадываешь загадку и спасаешь людей, или... Бум! Разумовский делает круг головой, без рук пытаясь передать величину взрыва. Игорь усмехается в ответ, но кошки начинают неприятно скрестись на душе. — Весело, да только ты здесь сидишь. — Я — здесь, — отвечает Разумовский невозмутимо и смотрит прямо в глаза, — а сколько у меня может быть сообщников на свободе? — Ты блефуешь, — говорит Игорь уверенно, хотя на деле совсем себя так не чувствует. — Может быть. — Разумовский пожимает плечами. — А может быть, и нет. Ты не узнаешь, пока что-нибудь не взлетит на воздух. — Я тебе не верю. — Да, но ты сомневаешься, правда ли я не смогу такое провернуть. А значит, ты будешь ещё долго обо мне думать, — с видом победителя заканчивает Разумовский. — Ладно, а зачем тебе в принципе привлекать моё внимание? — спрашивает Игорь, стараясь отвлечься от того, что Разумовский в целом прав. — Так ровно за этим самым: чтобы ты обо мне думал. Хочу знать, что я не выхожу у тебя из головы и что хоть раз в день у тебя появляется мысль «Как же понять, что он задумал?» Я ведь тебе говорил: ты меня заинтересовал. — А ты меня нет, — бросает Игорь грубо. Разумовский довольно улыбается. — Врать ты, Игорь, совсем не умеешь. Перед внутренним взором против его воли предстают картины взорванного города и смеющегося Разумовского на руинах, и это мешает придумать достойный ответ. По дороге домой он думает только про искривлённые в ухмылке губы и задаётся вопросом: действительно, почему Рубинштейн позволяет этой второй личности действовать так свободно? Новый год Игорь встречает в участке, отрабатывая выходные, которые брал ради Разумовского. Дима остаётся с ним за компанию, и, хотя Игорь его об этом не просил, он рад. Он знает, что Дима только ради него здесь, хотя нормальный нерабочий праздник заслужил как никто другой. Смешной он и хороший. Игорь треплет его по волосам, но осторожно: недавний вояж по праздничным барам открыл для него Диму с очень новой стороны. Юля тоже приходит — в коротком сверкающем платье и в сапогах на шпильках, которые выдают в ней владелицу машины. На глазах у неё яркие тени, в руках — бутылка шампанского, лицо — недовольное. — Игорь, почему ты на работе? — спрашивает она и грозно ставит бутылку на его стол. Поворачивается к Диме: — И ты тоже. Почему вы оба здесь? — Так это, — оправдывается Игорь с самым непринуждённым видом, который он способен изобразить, — сейчас у нас самый сезон по задержаниям. Пьянь всякая по улицам ходит и фейерверки жжёт. Надо помогать ребятам. Ребята, тащащие мимо них очередного любителя пиротехники и дешёвой водки, взглядами показывают, что достаточной поддержки не получают. — Лучше скажи, что ты здесь делаешь, — миролюбиво переводит тему Дима. — Выполняю договорённости, — хмыкает Юля, падая на свободный стул. — Мы же хотели вместе праздновать, и на работе вы от меня не скроетесь. Дима с Игорем дружно замирают в притворном ужасе. — Нет, правда, зачем ты здесь? — спрашивает Юля через час. Рядом с ней стоит наполовину опустошённой бокал шампанского, остальные, при исполнении, пьют кофе. — Да выходные отрабатываю. Брал тут несколько раз, — отвечает Игорь безразлично, будто это ничего не значит, и смотрит исключительно в свой кофе. Юлю это ни на секунду не обманывает. — Это из-за Разумовского, да? — спрашивает она и хмурится. Не дожидаясь подтверждения, продолжает: — Зачем ты к нему ездил? После всего, что он сделал. «Ну а как к нему не ездить?» — спрашивает себя Игорь. Человек он хороший, глаза вот голубые. К тому же — а если и правда что-то взорвать может? Он был прав: Игорь действительно об этом думает, теперь уже меньше, чем сразу после встречи, но на каждое сообщение о неопознанном предмете напрягается и весь день размышляет, что было бы, если бы это была бомба Разумовского. — Идиоты, — бурчит Игорь, вздрагивая, когда на улице разрываются фейерверки. В полночь они зажигают реквизированные бенгальские огни, кто-то из коллег отпивает из Юлиной бутылки. Игорь смеётся со всеми, чокается кружкой с кофе, похлопывает по плечу счастливого Диму, а на задворках сознания тянется мысль, что лечебница Рубинштейна мало похожа на место, где празднуют Новый год (или вообще что-либо). В первый же их рабочий день после праздников Игорь приходит к Разумовскому сам. В огромной рубашке он выглядит худым до невозможности и болезненно бледным, на белой коже резко выделяются кровавые заусенцы. Но глаза голубые — повезло, можно сказать. — Игорь, что-то случилось? — спрашивает он встревоженно. — Ничего, просто с Новым годом поздравить пришёл, — заверяет Игорь, шурша пакетом в руках. Кладёт его на стол и двигает к Разумовскому. — Рубинштейн разрешил тебе принести. Его, конечно, охранники чуть не по крошке разобрали, пока проверяли, но всё равно вкусно должно быть. Разумовский неуверенно шелестит пакетом и смеётся, когда понимает, что внутри, — тихо и мягко — и быстро себя обрывает, будто не ожидал от себя такого простого чистого веселья. — Это немецкий рождественский пирог, — поясняет Игорь, потому что по куче мелких бесформенных кусочков понять что-то сложно. — Юля нам такой приносила. А тебе тут вряд ли сладкий подарок выдали. — Спасибо, — отвечает Разумовский, выцепляя на пробу небольшой кусочек и стараясь не раскрошить его ещё больше. — Мне, кстати, и в детстве их почти ни разу не давали, сладкие подарки. Детский дом не мог позволить их на всех детей. — У меня их тоже особо не было, — отвечает Игорь. Разумовский жестом приглашает его присоединиться к поеданию разворошённого пирога, и Игорь берет облепленный крошками цукат. — Бате их не каждый год давали, а пару раз он сам забывал их забрать. Но мне и не очень хотелось. Лучше было, когда без подарка, зато он на Новый год домой приходил. Игорь думает, что он и сам Новый год чаще встречал в участке, а не дома, даже когда вроде компания была. Что ж, пожалуй, возмущение Юли было вполне оправданным. — Что с ним случилось? — спрашивает Разумовский мягко. Игорь проводит рукой по лицу, думает про то, что ремонт в квартире так и не сделал, потому что рука не поднялась, и про сны, и про этот несчастный патрон, который он вытащил из отцовского пистолета. Разумовский в ожидании ответа украдкой вылавливает из пакета облупившуюся глазурь. Игоря тянет одновременно смеяться над этой детской прихотью и закопаться в свои невесёлые воспоминания. — Его убили, — говорит он наконец. — Мне жаль, — шепчет Разумовский, пряча сахарные руки в рукавах. — Он в милиции работал, вот и... Было там одно дело. Мне двенадцать было, я в Диснейленд хотел с ним съездить. Не съездили. — Я два года назад оплатил детям из своего бывшего детдома путешествие туда, — отвечает Разумовский задумчиво. — Хотел с ними поехать, но не смог с работы вырваться. — Давай съездим, — говорит Игорь с неожиданным для себя энтузиазмом. — Тебе лучше станет, приговор пересмотрят, вытащим тебя отсюда и съездим. Разумовский смотрит на него, как смотрит иногда Юля, когда он говорит что-то намеренно глупое и тем её смешит. Игорь ждёт, что он скажет ему, что он дурак, но Разумовский вдруг чуть улыбается и говорит совсем другое: — Договорились. После путешествия по заливу, пронизываемому злыми январскими ветрами, Игорь две недели валяется с ангиной. А когда выходит на работу, его ждёт новое письмо от Разумовского. Анализируя сложившуюся очерёдность, Игорь догадывается, кого он встретит, и оказывается прав, к своему сожалению. — Если ты снова скажешь «опять ты», я расстроюсь, — предупреждает с порога кареглазый Разумовский. — Да я уже понял, что ты никуда не деваешься, — хмурится Игорь, садясь напротив и не скрывая недовольства. — Не понимаю только, почему Рубинштейн с этим ничего не делает. Разумовский склоняет голову набок и смотрит пристально и изучающе. Полуулыбка маской застывает на его губах, как будто он забывает её убрать. — Об этом я и хотел с тобой поговорить. Я ведь уже упоминал, что я Рубинштейну интересен и далеко не в медицинских целях. Ты мне не поверил. Однако я всё ещё здесь, и мы уже третий раз встречаемся. Рубинштейн со мной тоже встречается, со мной именно, не с Сергеем. Всё смотрит, изучает, как я взаимодействую с ним, с тобой. У него давно уже есть всё, что нужно, чтобы от меня избавиться, но даже те слабенькие таблетки, которые меня на время прогоняют, он даёт Сергею оч-чень не регулярно. Понимаешь, к чему я клоню? — Что он тут, по-твоему, опыты ставит? — насмешливо фыркает Игорь. Всем своим видом показывает, что не убеждён, но противные сомнения, преследовавшие его уже несколько месяцев, начинают снова скрестись в голове. Доверять второй личности Разумовского — изначально плохая идея, но у Игоря и без того полно дурных предчувствий. — Да, по-моему, именно этим он и занимается, — резко отвечает Разумовский, зло сверкая глазами, и, стискивая зубы, снова берёт себя в руки. Просит терпеливо, но видно, что даётся ему с трудом: — Посмотри на меня внимательно. Посмотри и скажи, похож ли я на человека, которому оказывают медицинскую помощь? «Не похож», — хочет, даже не глядя, ответить Игорь. Даже не только потому, что к его второй личности допускают посетителей, а потому что он с каждым разом всё худее, глаза впалые, тусклые. Дёрганый он и говорит, словно сил у него не очень много. Маньяк его внутренний бодрится, а Сергей весь выцветает постепенно до стерильно-белого цвета, как его рубашка. — А тебе-то что? — спрашивает Игорь. — Тебе же лучше, если его не лечат. — Я появился, чтобы защищать его, маленького сироту, которому очень хотелось справедливости в мире. А здесь он умрёт, — отвечает Разумовский, глядя прямо в глаза. — В лучшем случае через год. И я вместе с ним. Когда он перестаёт наконец улыбаться, Игорь понимает вдруг, что Разумовскому страшно. Банально по-человечески страшно, что он здесь вот так просто умрёт, и в душе шевелится что-то похожее на жалость. Но больше тревога за Сергея. Он не заслужил ни находиться здесь, ни тем более умирать. — Если тебе нужны доказательства, — продолжает Разумовский, вцепляясь в Игоря взглядом, — то они есть. Рубинштейн документирует всё, что узнаёт, и хранит материалы в своём кабинете. — И как я должен узнать, что предложение залезть к твоему психиатру в бумаги — это не подстава? — Боже, Игорь, да зачем мне тебя подставлять, если я помощи твоей хочу? — раздражённо спрашивает Разумовский, чуть не срываясь на крик. Нервно оглядывается на дверь и снова стискивает зубы до скрежета, продолжая почти шёпотом. — Хорошо, я могу тебе врать зачем-то, понимаю, ты настороже. — После угрозы бомбы в Питере заложить, ещё бы, — хмыкает Игорь. — Заткнись и слушай, — требует Разумовский. — Буду говорить так, чтобы было понятно твоему геройскому мозгу. Может быть, я пытаюсь сбежать с твоей помощью и манипулирую тобой, а может быть, я прав, и тогда пострадает твой драгоценный Серёжа. Каково будет жить с тем, что ты мог его спасти, но из-за своей недоверчивости ничего не сделал? — Что я должен знать, прежде чем влезу в кабинет Рубинштейна? — спрашивает Игорь со вздохом. Разумовский, против ожидания, даже не изображает победной гримасы и говорит быстро и сосредоточенно. — Что сейчас он совершает обход пациентов и его там нет. Охраны рядом тоже нет, он их не любит слишком близко к себе. — Звучит слишком просто. — Это ненадолго, он скоро закончит, так что поторопись, если действительно собрался это сделать. И, если он тебя застанет в кабинете, не смотри на маятник. «Не смотри на маятник» — легко сказать. Стоило добавить, что слушать его тиканье тоже не нужно и вообще лучше сразу маятник разбить. Игорь не успевает ничего толком увидеть в медкарте Разумовского, когда заходит Рубинштейн, вроде бы и не удивлённый его присутствию, притупляет внимание своим бесконечно спокойным голосом, и Игорь даже не замечает, как в его речь вклинивается ритмичное пощёлкивание. О чём они потом говорят, он помнит очень смутно, как в тумане. Твёрдое «Думай!» в голове подменяется мягкой, но настойчивой просьбой Рубинштейна: «Подумайте», и у Игоря не получается не слушаться. Приходит в себя он только на электричке в Петербург. Трясёт головой, как пьяный, и в ней перемешиваются размытые образы полицейского участка и бенгальских огней, что-то из детства про отца и шахматы и Разумовский: падающий с лестницы, направляющий на него руку с огнемётом, пытающийся скрыться в тени на суде и слабо улыбающийся ему за столом напротив. Полтора месяца ничего не происходит. Из лечебницы не приходит писем, записаться на встречу не получается из-за разных надуманных поводов. Игорь изводит себя мыслями одна хуже другой, его буквально тошнит от неизвестности и желания, возрастающего с каждым днём, взять лечебницу штурмом. Дима, выслушав его, хмурится и предлагает помощь. Юля задумывается тоже, не осуждает, не спрашивает и начинает что-то печатать на телефоне. На вопросы отвечает жестом, показывающим, что она занята. Наконец приходит письмо с просьбой о встрече, и Игорь срывается туда на следующий же день. Рубинштейн доброжелателен и смотрит так, будто Игорь теперь тоже его пациент. Взглядом наизнанку выворачивает. Неуютно, но Игорь зрительного контракта упрямо не разрывает. Если Рубинштейн сейчас читает его мысли, ему же хуже. На Сергея смотреть страшно. Огромная рубашка поглощает его, делает крошечным и невесомым. Голубые глаза, оттенённые огромными тёмными кругами на веках, кажутся водянисто-серыми. Сергей смотрит устало и безнадёжно, абсолютно разбитый, и медленно поднимает голову, словно ему требуется огромное усилие, чтобы выполнить это действие. — Привет, Игорь, — говорит он почти шёпотом, глядя на ворот его футболки. — Что они с тобой сделали? — спрашивает Игорь, изучая его в поисках синяков или ссадин. Ничего не находит, и тугой узел плохого предчувствия натягивается в солнечном сплетении. — Ничего, всё хорошо, — отвечает Сергей тем же безжизненным голосом. У Игоря первая реакция — выбежать из комнаты и хорошенько кого-нибудь стукнуть, но он сдерживается и только сжимает кулаки. — Я пытался дозвониться, договориться о встрече, — собственный голос кажется Игорю очень громким, а слова — жалкими. Надо было не по телефону звонить, а брать Диму, и ребят, и Юлю с её камерой и бежать сюда. Сразу! — Извини, я не мог с тобой встретиться раньше. И сегодня встречаюсь последний раз. Ты не должен больше сюда приходить. — Это ещё почему? — спрашивает Игорь, и всё, абсолютно всё в нём противится этим словам. Сергей молчит некоторое время, сцепляет пальцы в замок и вдавливает руки в стол, но всё равно видно, как они дрожат. Но, когда он говорит, голос его, всё такой же тихий, звучит твёрдо, и чёткие и быстрые слова разлетаются, как горошины: — Послушай меня очень внимательно. Я знаю, что в прошлый раз ты виделся с другой моей личностью, и он убедил или заставил тебя сделать что-то, что не понравилось Вениамину Самуиловичу. И, когда он застал тебя в своём кабинете, он включил маятник, и ты рассказал ему всё, что он хотел знать. Тебе нельзя было туда идти, нельзя было меня слушать, и, чтобы больше этого не повторилось, я не стану тебя звать. Если ты получишь очередное приглашение, то ты будешь знать, что это не я, и не должен отзываться. — Да подожди, как это вообще поможет... — Не перебивай меня, пожалуйста. — Сергей трясётся всем телом, но голос сосредоточенный. — Рубинштейн влез тебе в голову, узнал твои секреты, слабости и теперь может использовать это против тебя, если ему будет нужно. Нельзя, чтобы он узнал о тебе больше, чтобы ты с ним виделся и давал ему повод. — То есть ты признаёшь, что он опасен, но я должен оставить тебя в его власти? — спрашивает Игорь, обескураженный и оттого нервный. — Типа мне с ним контактировать нельзя, а что ты тут останешься один — это так надо? — Да. Мы оба знаем, что я должен здесь быть и почему это так. — Ни хрена мы не знаем. Это ведь правда, что он опыты на тебе ставит? — Пообещай мне, что больше сюда не придёшь, — просит вместо ответа Сергей. Пальцы его уже белее рубашки. — Не буду я тебе ничего обещать! — Игорь, пожалуйста, — просит он с нажимом. Каждая мышца в его теле напряжена, и каждый вдох выходит шумным, как будто даётся ему с трудом. — Я не должен был тебя звать с самого начала, прости, что втянул тебя в это. Не приходи больше. Прошу тебя. — Серёж, ты с ума сошёл? — не лучший вопрос, который можно задать человеку в смирительной рубашке, но Игорю не до формулировок. Он встаёт, проходится по комнате, трёт глаза. — Скажу по-другому. — Разумовский смотрит в стол, словно движений Игоря вовсе не замечает, и едва разжимает губы. — Я больше не хочу тебя видеть. Мне не нужна твоя помощь. Уйди, пожалуйста. Игорь останавливается у стола и с размаху опирается на него руками. Сергей закрывает глаза и застывает, как мраморный. — Знаешь, что... — начинает Игорь, но слова к нему не идут. Так ничего не сказав, он уходит. Этой ночью ему, как это иногда бывает, снится отец. — Ну ладно ремонт, но ты бы хоть грушу новую купил, — говорит он. — Эта вон по швам трещит. — Нормальная груша, — отзывается Игорь без энтузиазма. Про себя он продолжает цепочку мыслей, начатую перед сном. — Угу, один раз ударишь, развалится. Отец заканчивает круг по комнате и останавливается у окна, прислоняется к стене и смотрит на предрассветный Исаакий. Молчат долго. — А что с Сергеем делать будешь? — спрашивает отец, не отрываясь от вида за окном, и своим вопросом встраивается в поток мыслей Игоря. — А что с ним делать? Спасать его надо. — Он же отказался. — Мученика включил, — бурчит Игорь. — Но бросать его там нельзя. Не знаю только, как это самому провернуть. — Ты один его, что ли, вытаскивать собрался? — удивлённо спрашивает отец. Отрывается от светлеющего неба и садится рядом с Игорем на диван. — Ты же выяснил уже, что с друзьями ты сильнее. — Да не хочется их подставлять. — А Сергея хочется? Один ты только себя угробишь и ему не поможешь. А ты ему Диснейленд обещал, помнишь? — Помню, — отвечает Игорь решительно и резко просыпается, тянется за телефоном раньше, чем открывает глаза. — Что случилось? — Юлин голос звучит неожиданно бодро и совсем не неожиданно встревоженно, но у Игоря нет времени беспокоиться о том, что он мог её напугать. — Ничего. Что ты знаешь о Рубинштейне? — Немного, — говорит она, подумав, и звучит уже деловито. — После твоего рассказа о его гипнозе я поискала, но о нём только слухи. — Какие? — Говорят, он опыты над пациентами ставит, но доказать никто ничего не мог. Только слухи, говорю же. — Поищи ещё, — просит он. — Найди всё, что сможешь, про эти опыты или ещё какие-то тёмные делишки. — Это для Разумовского? — уточняет Юля, будто берёт интервью. — Это для общего развития и поддержания общественного порядка. — Ладно, не заводись, я поняла. Поищу. И, Игорь, не звони сразу Диме. Сейчас, если что, четыре утра. Игорь, который действительно собирался потом поговорить с Дубиным, благодарит и ждёт до шести. Потом он связывается со всеми, кто хотя бы теоретически может что-то знать о Рубинштейне, или знать тех, кто знает, или знать тех, у кого есть знакомые, которые могут знать... И так до бесконечности. Игорь собирает всех в полиции и всю мелкую шпану, кто был ему должен, и отправляет их копать. В любую кроху информации вцепляется зубами, как охотничий пёс. Когда все долги ему выплачены, Игорь становится должником сам, и шпана на его пути постепенно крупнеет. Юля методично встречается с конспирологами и редакторами сомнительных изданий. Дима читает научные труды Рубинштейна от бакалаврских курсовых до монографий и учится противодействовать гипнозу. Игоря от расследования отвлекает новое письмо из лечебницы, и, помня о своём прошлом визите, кареглазого Разумовского он встречает с готовностью. — На маятник ты все-таки посмотрел, я так понимаю, — недовольно говорит он вместо приветствия. — Так ты бы предупредил, что будет, — отвечает Игорь в тон ему. Разумовский ёрзает на стуле, как будто пытается освободить связанные руки, и бросает быстрые взгляды исподлобья. — Но ты теперь убедился, что Рубинштейн что-то скрывает? Человек с чистой совестью, когда к нему вламываются в кабинет, вызывает охрану, а не гипнотизирует тебя, чтобы расспросить про детские травмы. — Убедился, — мрачно отзывается Игорь. Всё, что они с Юлей и Димой нашли, похоже на детали пазла, которых мучительно не хватает, чтобы его собрать, но что-то стоящее у них точно есть. Что-то, что подтверждает (хоть сколько косвенно) слова Разумовского и страхи Игоря. — И теперь ты поможешь мне сбежать? — Разумовский подаётся вперёд, почти падая грудью на стол. — Придержи коней, ковбой! Соберу доказательства, и по закону выйдешь. Разумовский разочарованно шипит и откланяется назад. — Серьёзно? И сколько ты по закону это делать будешь? — ядовито спрашивает он. — А ты как хочешь? Выйти отсюда с фейерверком, а потом всю жизнь провести в бегах, скрываясь от полиции? Тебе-то, может, и нормально, а Сергею как? Ты же, помнится, ради него это делаешь. — Да ты всякие мелкие бумажки всю жизнь собирать будешь. У тебя она есть, а у меня вряд ли. — Есть на самом деле одна мысль, — задумчиво говорит Игорь; предвидит реакцию, но старается не медлить. — Мы можем разобраться с Рубинштейном и вытащить Сергея — но только его. Если мы докажем, что он был невиновен и не знал, что ты творишь, и что от тебя можно избавиться. Разумовский смотрит на него секунду, медленно растягивая губы в ухмылке, и в нём вспыхивает необъяснимое веселье. Потом он смеётся негромко, но долго, запрокинув голову, так что слезы выступают на глазах. Он не может их убрать, и они поблёскивают в уголках глаза отражением проявляющегося безумия. — Отличный план, Игорь, — говорит он ласково. — Я обязательно тебе похлопаю, когда руки освободятся. Нужные люди получают моё чистосердечное и полное признание вины, ты получаешь Сергея, Рубинштейн получает по заслугам, один я ничего не получаю, наоборот, добровольно всё теряю. Мне так не нравится. — Ты говорил, что о Сергее думаешь. — Игорь очень старается оставаться спокойным и не представлять, что будет, когда сдерживаемая ярость Разумовского прорвётся через его широкую улыбку. — Вот и подумай. Либо он с тобой здесь останется, либо выйдет один. Улыбка Разумовского застывает на лице, как маска, и губы немного дрожат. — Я ему нужен, — говорит он сквозь зубы. — Я заботился о нём всю его жизнь. — Ты ему жизнь отравлял. Это твоя забота его сюда завела, защитник. Теперь твоё дело — помочь ему выбраться. — Не надо было вообще тебя звать, — зло шепчет Разумовский. — Стоило сразу понять, что у тебя ни мозгов нет, ни смелости, чтобы сделать то, что нужно, что ты будешь стелиться под бюрократов и мямлить про закон. Что с мента взять? — Ну и зачем ты тогда меня зовёшь постоянно? — спрашивает Игорь, скрестив руки на груди. — Ты хвастал, что у тебя есть люди, которые аж целый Питер могут заминировать. Я тебе тогда зачем? В глазах Разумовского золотом разливается злое отчаянье. Он опускает голову, утыкаясь лбом в стол, и шумно дышит в свои колени. — Мы всегда хотели одного и того же, — глухо говорит он с обречённостью приговорённого к казни. Медленно выпрямляется и смотрит перед собой пустыми спокойными глазами. — Мы ведь в конечном счёте одно целое. Просто у меня было больше сил, чтобы желания воплотить в реальность. Например, Сергей хотел, чтобы богачи и коррупционеры понесли наказание и перестали причинять вред простым людям. И я в отличие от него не стал наматывать сопли на кулак, а сделал то, что нужно было. — Я сюда как вписываюсь? — спрашивает Игорь, и гневная искра снова вспыхивает в глазах Разумовского. — Не перебивай меня, — требует он. — Есть то, чего Сергей хотел с самого детства всю свою жизнь, и я вместе с ним. Он просто хотел, чтобы его кто-нибудь любил. И я был готов. Я любил его, защищал, поддерживал, а он меня боялся. Он любил меня в ответ, только когда я был Олегом, и это было приятно, хотя и немножко обидно. А потом оказалось, что есть человек, чья любовь нужна нам обоим. Мы хотим, чтобы он проводил с нами время, помнил о нас, думал. А ты ведь думал обо мне, правда, Игорь? — Я... — у Игоря внезапно пересыхает в горле, и он не может выдавить из себя больше ни слова. — Ты, — ухмыляется Разумовский. — Я сейчас сделаю кое-что, чтобы ты точно всё правильно понял, и поверь, здесь у нас Сергеем нет никаких внутренних разногласий ни в цели, ни в средствах. — Он почти ложится на стол, придвигаясь к Игорю опасно близко. — Ты только не уворачивайся и не кусайся, ладно? А то момент испортишь. Он бросается вперёд, Игорь краем уха слышит, как скрежещут ножки стула по полу, а Разумовский его целует. Вернее даже сказать, впивается в его губы своими, горячими, сухими, шершавыми. В искусанных ранках проступает кровь. Длится это всего секунду, потом Разумовский падает обратно на стул и опускает плечи, прячет лицо, опустошённый и безжизненный. — Иди ищи свои доказательства, — говорит он глухо и отворачивается совсем. Что Игорь делает между этой встречей и новым закрытым слушаньем по делу Разумовского, он помнит смутно. Он совершенно точно не помнит, как и когда он ест и спит, время становится размытым и неважным, значение имеют только тысячи писем, которые он направляет во все причастные инстанции, и миллионы звонков, которые он совершает без остановки. На независимой психиатрической экспертизе он не присутствует, но ему потом рассказывают, что вторая личность Разумовского ведёт себя на удивление покладисто, не вырывается, не провоцирует, только улыбается жутко, но с этим он поделать и сам, наверное, ничего не может. Говорит, что за действия Чумного Доктора ответственен он один, и послушно глотает таблетку. Сергей устало опускает плечи и честно признаётся, что не помнит, как здесь оказался. Рубинштейна отстраняют от работы до выяснения всех обстоятельств и заключают под домашний арест. Игорь при задержании выдерживает его осуждающий взгляд и разбивает маятник в кабинете. Удовлетворение мелочное, но приятное. На слушании Игорь говорит речь. Он это не умеет и, честно говоря, терпеть не может, но ему очень-очень важно донести всё это — про ужасные условия, эксперименты и невиновность. Сергей во время этой речи смотрит в пол, на Игоря поднимает глаза, только когда он возвращается на своё место, и взгляд у него то ли осуждающий, что полез, куда просили не вмешиваться, то ли заинтересованный. В качестве меры пресечения суд выбирает домашний арест на два месяца с постоянным наблюдением психиатра и запрет на использование интернета. Окончательное решение о невиновности Сергея Разумовского (безотносительно к его второй личности) ещё предстоит вынести, но у Игоря хорошее предчувствие. — Красивая речь, — со слабой улыбкой говорит Сергей, когда Игорь подходит к нему по окончании. — Где я буду коротать домашний арест: в камере или в другой лечебнице? Дома у меня сейчас как такового нет. — Вообще-то я тут поподписывал всяких бумажек, и, если тебя устроит, ты поживёшь у меня. Сергей смотрит на него совершенно нечитаемым взглядом. Домой к Игорю они приезжают затемно. — Классное окно, — замечает Сергей. В тёмной комнате оно притягивает взгляд отсветами фонарей и подсветкой собора. Внизу шинами шуршат невидимые машины. Сергей подходит ближе, выглядывает на улицу и обнимает себя руками, будто он всё ещё в смирительной рубашке. — Ага, — соглашается Игорь, останавливаясь у дивана. Очень непривычно о таком думать, но тонкой Серёжиной фигурой в бледном золотом свете он сейчас просто любуется. Не потому даже, что это само по себе красиво, а потому что он здесь, живой, в безопасности. А ещё Игорю хорошо, хотя и немного страшно, как бывает перед чем-то важным. Он давно представлял, как скажет ему это, и волнительно действительно эти слова произнести: — Ты располагайся. Диван весь твой, он раскладывается, если что. Чай хочешь? — Нет. — Ну и хорошо, а то он закончился. — Я хотел с тобой одну вещь обсудить, — произносит Сергей и поворачивается, будто нехотя. — Не уверен, что я правильно понимаю это воспоминание, но мне кажется, что в прошлую нашу встречу я тебя поцеловал. — Я тоже про это поговорить хотел, — отвечает Игорь. «Не уверен, что прямо сейчас», — хочется ему добавить. Он устал, а это вроде как очень важно, но от разговора он не уходит. — Эта твоя вторая половинка сказала, что это не чисто его желание и что ты этого тоже хотел. И я вот у тебя спросить собирался, так ли это? В смысле, ты бы тоже меня однажды поцеловал? Сергей тихо усмехается. Тоскливо как-то, обречённо. — А ты бы сам стал целовать кого-то вроде меня? У кого в голове две личности и вторая — маньяк-садист без зачатков совести? Игорь вздыхает и делает несколько шагов навстречу. — Кого-то вроде тебя не стал бы, — говорит он рассудительно. — А тебя — да. Сергей выглядит так же, как когда Игорь ему предложил в Диснейленд поехать. С безумной надеждой в глазах, которой он боится верить. Он подходит к Игорю, кладёт руку ему на локоть, но ничего не делает, смеётся только мягко и качает головой. Игорь неловко хлопает его по худому плечу. Сергей тянется вперёд, утыкается лбом Игорю в основание шеи, и он чувствует его дыхание на расстёгнутых верхних пуговицах рубашки. Обнимает медленно, будто он разбить его может одним неосторожным движением, и так нежно, как только может. Прижимает к себе, такого худого и изломанного, легонько гладит по спине. Что Серёжино дыхание складывается в глухое «спасибо тебе», Игорь не слышит даже, а чувствует кожей. Наутро он встречает Разумовского на кухне, пьющего кофе в одной из его, Игоря, футболок с большой надписью «Моя полиция меня бережёт», которые всем в отделе дарили на профессиональный праздник. Встретив наглый взгляд карих глаз, Игорь напрягается. Разумовский делает глоток и поднимает свободную руку ладонью вперёд, призывая отказаться от драки. — Дай мне минут десять, — просит он. Рядом стоит пузырёк с таблетками, и Разумовский улыбается, видя, что Игорь всё понял правильно. — Неужели правда сам уйдёшь? — Неужели ты всё ещё мне не доверяешь? — Не знаю, удивлён — это точно. Разумовский хмыкает. — Я не хочу, — признаётся он, и Игорь снова чувствует в нём этот страх смерти. Слишком нормальный, человеческий, понимаемый. — Я тоже хочу быть тут с тобой, смотреть в окошко и обниматься по вечерам. — Но мы оба знаем, что ты не сможешь тихонько сидеть дома, — заканчивает за него Игорь. — И подставлю тем самым Сергея, — кивает Разумовский. — Так что у меня как будто нет выбора. — Спасибо, — говорит Игорь раньше, чем успевает подумать, и сам не верит, что произносит это вслух. — Ой да пожалуйста, — фыркает Разумовский и прячет свой страх в кривой ухмылке. — Ты только учти: даже если регулярно пить эти таблетки, я не исчезну насовсем. Меня не будет, пока всё хорошо, но стоит только появиться по-настоящему сильным негативным эмоциям, и я вернусь. И тогда я уже не уйду. Я сделаю так, чтобы Сергей был в безопасности, даже если мне придётся сжечь для этого весь мир. И начну я с тебя. Так что береги его. — Учту, — обещает Игорь. Разумовский высыпает на ладонь таблетки спокойно, будто это совсем обыденное дело для него, и Игорь подходит ближе, кладёт руку ему на плечо и несильно сжимает. Он не знает, как поддержать его в этом и нужно ли. Разумовский по-кошачьи трётся щекой о его руку. — И научи уже его нормально прописывать в морду, — просит он, прежде чем проглотить капсулу. — Что я... — Сергей осматривается по сторонам, видит на себе незнакомую футболку и наполовину выпитую чашку кофе рядом и переводит на Игоря смятённый взгляд. — Он... — Не бойся, — успокаивает Игорь. Рука всё ещё на его плече. — Он надолго ушёл. Всё хорошо, Серёж. Всё хорошо.