По тонкому льду

Один, два, три. Вода заходится в движении, ступни стремительно мокреют. Хоть этот день, считай, и прошёл вполне себе обычно, на деле же он отличался от всей той будничной вереницы. По крайней мере, так считает сам юноша. В целом, и ведь его двадцатый день рождения должен был пройти по давно заученному сценарию, без жёстких отклонений, с изыском в меру – насколько это вообще возможно у Алисейнов: Микуни, который пришёл разбудить его вместо Лили, чтобы первым поздравить с днём рождения, сетующий – мягко говоря – о работе и неспособности приехать отец в динамике телефона, пожелания и подарки от других жителей особняка, накрытый для именинника праздничный стол с большим тортом, встреча с любимыми друзьям и... шоколад. Да, этот злосчастный шоколад. Он плотнее кутается в накинутую наспех ветровку. Четыре, пять, шесть. Несмотря на то, что он не раз настраивался и решался на первый ход, на деле, к концу внутреннего противостояния словно возвращался в самое начало. Эдакий порочный круг. И неизвестно, сколько бы он блуждал по лабиринту матушки-рефлексии после духовной пощёчины от придурковатого братца, не подтолкни Камия к новой авантюре. И всё же... Мисоно путается в своей паутине сомнений, притаившийся в ней паук наполняет его тягостным ожиданием перед неизвестностью. Семь, восемь, девять. Губы сжимаются, ногти неприятно впиваются в кожу – страшно. Возможно, партия с самого начала проигрышная. Может, рассудком он действительно повредился. И небось всё испортил, да? Как сервамп Лени не воспринимается без страдальческого «геморр», как Широта без приключений на задницу, как Лили без... заботливой улыбки, так и подарок Микуни неизменно идёт в паре с коробкой шоколада. Это уже как данность. И это всё, наверное, просто потому, что он знает, как его младший брат любит сладости? Изысканные конфеты в красивой упаковке, такие только в магазине и продавать. Пожалуй, даже вложенная записка с несуразностями, написанная этим бесконечно корявым почерком, отдаёт.... своим шармом, что ли. А ещё Микуни говорил, что добавил в сласть немного алкоголя по случаю его совершеннолетия. В памяти ещё свежо воспоминание об этом вкусе. Десять, одиннадцать, двенадцать. Мисоно спускается со ступеней на землю, тяжело выдыхает. Если в очередной раз подумать, что в подобном внимании необычного? Мисоно давно привык, что брат всячески выделяет его среди остальных. Порой даже чересчур. Хмыкает. И ведь не заведи он тогда тот разговор с Махиру, не посели в сердце надежду, начав присматриваться к действиям Микуни, сейчас он бы явно не стоял здесь, размышляя. Путь к намеченной цели ощущается безмерно долгим и вместе с тем до неприличия кратким. Хах, несколько лет назад он бы уже успел сделать пару-тройку передышек. Тем не менее... Мисоно хватается за поручень у самых ступеней, шумно делает вдох-выдох, борясь с привычкой опуститься на родной стул. Холод металла ненадолго отрезвляет напряжённое сознание, пальцы сжимаются только сильнее. Нет. Он сам по себе уже есть натянутая выше положенного струна, которая грозится порваться под гнётом секундного потворства собственным желаниям. Мисоно вскидывает голову, всматриваясь в угольно-серые тучи. Ветер слегка тревожит кроны деревьев, кажется, будто небо не выдержит под тяжестью внутренних переживаний и вот-вот прольёт дождь. Правда, станет ли от этого легче? Он значительно быстрее прошлых преодолевает ступени, скрывается за массивной дверью восточного крыла. И вместе с её закрытием вода покрывает больше, неприятно лижет кожу, стремясь сокрыть под собой худые лодыжки. Размеренные шаги – то немногое, что наполняет жизнью восточное крыло особняка. Весна ещё окончательно не вступила в свои права, потому за окном было мертвым мертво, а отсутствие прислуги всё подстёгивало Мисоно определиться со стулом. Он думал, что давно перестал бояться бармаглота с плафона в одной из комнат – как назло, путь пролегал через неё. Но достаточно и того, что он не будет как в детстве бежать напролом, чтобы скрыться за спасительной стеной, которая, увы, таковой уже не является – злосчастный взгляд ещё долго не оставляет его. Микуни не любил долгое нахождение посторонних на своей территории, потому убираться и заниматься прочими мелочами сюда приходили в строго отведённые часы. И с одной стороны, Мисоно радует отсутствие свидетелей его фиаско, а с другой... А с другой, оставаться один на один с этим бесконечно проблемным человеком удовольствие сомнительное. Мисоно делает над собой усилие, опуская ручку – не считает нужным стучаться. В слабом свете комнаты, сокрытой от любопытных глаз, расположился его ненаглядный ...братец. По классике нога на ногу, книга в руках. Эта картина рождает смешанную гамму чувств, но Мисоно не фантазирует о побеге, достигнув точки невозврата. – Микуни. – А? Несмотря на то, что он не раз и не два представлял себе этот разговор, мысленно репетировал, начало не шло. И сейчас Мисоно невольно пускается в импровизацию: – Ты так и будешь сидеть ко мне спиной? Младший Алисейн уверен – этот прохвост знал о его приближении задолго до того, как он коснулся дверной ручки. Уфф... Он помнит экзамены и в средних, и в старших классах, помнит, как не так давно поступал... чёрт, да почему неприятное в настоящем скорее не обернётся воспоминанием, чтобы он мог так же легко к нему возвращаться? Напряжение от воцарившегося молчания начинает неприятно карабкаться по рёбрам, к самому сердцу, видится Мисоно бременем, прикованным к нему одному. Он стискивает в кулак постельное под собой, сверлит взглядом чужие ботинки, сначала не решаясь посмотреть, убедиться. ....... Микуни, придурок, какого чёрта..? Стоит в этой своей вальяжно-расслабленной позе, опираясь о письменный стол, наблюдая за потугами напротив. Бесит настолько, насколько вообще можно бесить. Этот человек снова толкает его в водоворот накипевших и вместе с тем опостылевших чувств, не собираясь испытывать и толики стыда за это. – О чём ты хотел поговорить? – Почему? Произносится практически в унисон, хотя нет, вопрос неизбежно теряется в взбудораженной, сплошной пучине «почему?», заставляя Микуни удивлённо моргнуть. Правда, он снова быстро берёт себя в руки – тут же возвращается это спокойное выражение, даже улыбочка почти вырисовывается, один в один, как в тот день. Тц. Сколько времени понадобилось Мисоно, чтобы определиться с природой своих чувств. А сколько понадобилось, чтобы попытаться рассказать об этом даже не в поисках взаимности. И что в итоге этот ублюдок? Юноша ощутил себя младшеклассником, подошедшим открыться обаятельной старшекласснице, чтобы в итоге она посмеялась с неуместности заявления. И после было вновь образовавшейся тишины, будучи переполненным скверными мыслями по горло – в основном той категории, благодаря которой можно покрыть далеко не парой ласковых, – Мисоно пресекает палку в своё колесо, наконец выпаливает наболевшее: – Уф, Микуни, ты... обращаешься со мной как с ребёнком! – в горле давно сухо, но голос звучит твёрдо. – Думаешь, я не вижу, что ты просто увиливаешь? Избегаешь проблемы, которую сам же и создал? И после этого ты называешь себя старшим? Кто-то после обнаружения инородно-живого в любимых яблоках может забить, другой начать скрупулёзно перебирать, разрезать лакомство. Мисоно же ест своё яблоко с чувством, с целью докопаться до зажравшейся его нервишками недоплодожорки. – Что это ещё за «Я знаю, давай обсудим позже»?! Ты... даже не дал мне начать! – И что теперь? А? Мисоно ловит, как мимолетно дёргается чужая нижняя губа, чуть прищуривается, не показалось ли – так случается, когда Микуни по привычке пытается прикусить кончик языка. Нервничает..! Он ведь вполне мог просто скосить под дурака, начать «выяснять», мол, может, не так тебя понял, что ты хотел тогда сказать? И, честно, это была бы его последняя выходка – Мисоно придушил бы придурка на месте. Обоим ведь понятно, что ему не хватит запала ещё и на спонтанное признание. Значит, игры в сторону; значит, надо попытаться сделать ход в этом же направлении..? Пальцы напрасно волнуют воду, которую Микуни только продолжает мутить. Юноша пытается зачерпнуть хоть немного, будто это поможет прояснить их отношения, но на ладонях из раза в раз остаётся лишь влага. Не сказать, что Мисоно преисполнился в познании чтения по лицам – если уж понять эмоцию на этом непроницаемом выражении проблематично, пытаться лезть в голову точно не стоит. Тем не менее, не одному ведь Микуни уметь подмечать тонкости чужого нрава. – «Что с того»? Ты ведь знаешь, я от тебя не отстану, пока не выведу на чистую воду. – Неужели ты действительно желаешь видеть своего безвинного братика кем-то большим? Все неозвученные вопросы резко вымывает из головы нежданной репликой, цвет лица сменяется с белого на зелёный, спешно окрашивается стушёвано-возмущённой целозией. Он даже не акцентирует внимание на формулировке, просто ошеломлённо смотрит на человека, который до сего дня обращался столь пренебрежительным тоном разве что к бывшему напарнику. Всё настолько плохо, что... ты даже не смотришь на меня..? Почти шёпотом, Мисоно пытается осторожно позвать: – Микуни, я... – Само собой, нет, откуда у тебя взяться столь пагубным желаниям? Ты же просто запутался, Мисоно. Теперь даже не до того, что голос стал разительно мягче, что Микуни вновь соизволил взглянуть на него. Он уже мысленно поставил шах и мат, полоснул Мисоно на две противоположные части «до и после». Кажется, Микуни говорит что-то ещё о том, что он не винит его, что подобное случается в его возрасте, можно просто сделать вид, что ничего не было, они могут вернуться к прежним отношениям. В конечном счёте я для тебя не более, чем ребёнок. Кровь стучит в ушах, потому Мисоно не прислушивается к словам, просто знает. В комнате становится душно, и в голове, признаться, тоже. – Вернуться... к прежним... отношениям...? Нервный смешок. – Издеваешься? Кто бы мог подумать, что такой дальновидный и офигенно чуткий в его отношении Микуни окажется дипломированным болваном. Да он, по сути, и не лучше. Ведь едва уловимый, не взятый им во внимание – или попросту игнорируемый – шлейф неизменно тянулся за братом долгие годы. Все эти странные, пробирающие до мурашек взгляды, флиртующие нотки в речи, ласково-трепетные прикосновения и, Микуни дери, шоколад. Всенепременно надо подарить с чем-то, и пусть смотрится неуместно, до братика-дурака ведь не дойдёт. В конечном итоге, чего он ожидал? Микуни такой Микуни. И чужую спесь это сбивает, когда Мисоно позволяет прочесть данные мысли в ещё пока ясном взгляде. Но он тут же моргает чуть дольше, жмуря треклятые веки. Нет-нет, это аллергия на блондинистых ублюдков, глаза банально вспотели, но никак не слёзы. – Мисоно... Пошёл к чёрту..! Мисоно кожей ощущает как растёт чужая тревога по мере того, как щёки всё больше влажнеют. Чувства скрываются за призрачной дымкой, истощённое стрессом и киданием гороха о стену тело, сдающее позиции – он чуть качается, когда встаёт. – Мисоно! Теперь же юноша походит на кота, которому на хвост наступили – разве что его не хватает на вскрик. Микуни будто не замечает, как больно впились ногти в его плечи, он только плотнее прижимает к себе дрожащее тело, словно стремясь впитать чужие боль и тревоги. Мисоно позволяет эти нелепые объятия, точнее, не находит цензурных слов и сил на это сомнительное предприятие, молчит, когда его усаживают обратно, не думая отстраняться. Микуни горько усмехается: – Прости, Мисоно... я... В конце концов, ему действительно жаль, ему искренне хочется протянуть руку. И что теперь? Пусть тащиться сюда после того, как его столь нелепо отшили, затея наглупейшая, пусть терзаться сомнениями, зная истину, бессмысленно, пусть... тьфу! Мисоно не думает, что поступил бы иначе, предоставь ему такую возможность. Он мелко подрагивает, когда вода доходит до уровня груди. Холодная, неуютная, и ему бы постоять мало-мальски неподвижно, чтоб немного приспособиться, но... Мисоно упирается ладонями в чужую грудь, хмурится, пытаясь оттолкнуть от себя, заглушить собственную боль. – Ха... что ж тебе... – в бессилии он стукает куда-то ребром ладони, стискивает его одежду. – ...так нравится играть со мной, ублюдок?! Ему хочется собственноручно раскрошить это хвалённое красноречие и способность адаптироваться к любой ситуации, но сейчас он может только в очередной раз сдавить скрывающую умения оболочку. – Чего молчишь, уже не улыбаешься? Свои же слова словно отскакивают, бьют в конечном итоге рикошетом, неизменно поражая и без того больную душу. Но Мисоно уже не может остановиться – ему необходимо высказать всё, сколько бы ресурсов для этого не потребовалось. – Если... если ты не собираешься ничего говори... да пусти ты меня! Чёрт! Микуни! – он ругается, когда снова утыкают носом в ключицу. Его ещё никогда так не бесила невозможность заглянуть кому-то в лицо. – Прекращай! Не хочешь говорить?! Ну и фиг с ним! Значит, скажу я! И эта неуместная попытка в теплообмен тоже бесит, и бьющий в нос одеколон бесит, он уже и не обращает внимания на то, что смог таки загнать мерзавца в угол. – Только знаешь что, эгоист проклятый? Я больше плясать под твою дудку не намерен, поэтому закупорь свой паршивый рот, забери грёбаный шоколад и вообще пошёл пр– Он успевает заметить проблеск вины в потухшем взгляде тёмных глаз прежде, чем Микуни оказывается в непосредственной близости от него. В непростительной близости. Он приоткрывает в шоке губы, но Микуни только приникает к ним и не делает ничего больше. В голове же слышится характерный грохот, когда эта проклятая партия кончается китайской ничьёй – и всё непонятно, с чьей инициативы. Вместе с тем Мисоно чувствует, как с плеч сняли снедаемый долгими неделями груз. Пуститься бы сейчас в размышления касаемо мотивов Микуни и того, как бы убить его, но... Мисоно отчаянно хочет верить, что краснеет больше от праведного гнева. Краснеет настолько, что у него сварился мозг, иначе непонятно, какого дьявола он собирается делать. Юноша ощущает, словно сам стал сплошным сердцем, лихорадочно бьющимся в эту минуту у него в груди. Он вздрагивает от прикосновения, стыдясь, что это почувствуют. Благо, Микуни чуть отстраняется, не разрывая губ, проходится нежным касаниям по обеим солёным дорожкам, стирая их. И на этом мог бы закончиться вечер, оставив вопиющую недосказанность или дав повод для нового свидания. Мисоно никогда не думал, что не оправдывать его ожиданий может быть так приятно. Думаешь, можешь заткнуть меня этим, ублюдок? В момент, когда Микуни намеревается отстраниться, он цепляется за светлые локоны, фиксирует за затылок, заставляя удивлённо вдохнуть. Мисоно поступает по наитию, как в действиях, так и в поцелуе, откладывая бесконечные размышления и попытки залезть в эту красивую, но пустую башку даже не на второй план – пятый, десятый. Учитывая нулевой опыт в поцелуях, он смутно припоминает шутливо-непрошенные советы от Лили, от которых возмущённо отмахивался. Но сейчас решает проверить на практике, хоть и с пониманием, как провально выйдет. В любом случае, всегда можно убить сначала его, а потом и себя. Мисоно осторожно сминает податливые губы, расслабляя собственные, размазывая по чужим солёную влагу. Пытаться дышать через заложенный нос смысла мало, но задыхаться здесь приходится отнюдь не младшему – и раздача поблажек в планы не вписывается. Пусть и неумелый, пусть и спонтанный, сейчас поцелуем Мисоно демонстрирует весь спектр накопленных чувств – положительных и не очень – не стесняясь прибегать к укусам. Он отстраняется, хмурясь – нижняя губа теплится красным. Но Микуни вновь словно не замечает неудобств, будучи казалось бы таким нетерпимым к боли. Краска на собственных щеках, наверное, тщетно стремиться поровняться оттенком с этой кровью. – Изви... – он прикусывает язык, негодование постепенно плещется с новой силой. – Тц. Неужели я не заслуживаю малой части твоей треклятой искренности? Ха-ха.... Господи, он только что поцеловал Микуни! Не по-детски там, в щёчку, а, чёрт возьми, прямо в губы! И при этом повёл себя так, будто в этом нет ничего особенного..? Лили говорил, что при влюблённости бабочки в животе порхают, но в его случае судя по всему эти плотоядные твари решили не ограничиваться пролитыми слезами. Мисоно вновь осторожничает встречаться взглядом, боясь увидеть там то, что ожидает, но удивлённо замирает, понимая, что его состояние и состояние Микуни зеркально дополняют друг друга. Наверное, этот идиот так откровенно не краснеет даже тогда, когда рассматривает свою дражайшую коллекцию фотографий. Мисоно завороженно засматривается на эту картину, не в силах отвести взгляд, он словно на подсознательном чувствует, что хоть Микуни и ошарашен, но... по-своему счастлив..? Он было тянется стереть кровь, но Микуни быстро приходит в себя, перехватывает руку, спрашивая с видом старшего, который собирается отчитать провинившегося ребёнка: – Что ты делаешь, Мисоно? – Ха? – он ответно вцепляется в чужое запястье. Лучше бы и не раскрывал рта, ей богу, его нервные клетки уже просят о снисхождении. – Это я хочу у тебя спросить! С самого, мать его, начала. В голове назойливо гудят мысли, с каждой выходкой Микуни запас рациональных высказываний всё скуднеет, оставляя только одно желание – рвать и метать. – Почему ты ещё больший придурок, чем есть обычно? Микуни тихо вздыхает, судя по всему, сдаваясь, отпускает его руку. – Думаю, для тебя это и так очевидно. Секунда общего молчания. И Мисоно, не щадя собственного, бьётся лбом о лоб Микуни, тот даже не успевает возмутиться. – «Думаю»? «Очевидно»? – он хватается за косички и тянет, вынуждая смотреть на него, а не как трус куда-то в сторону. – Кто ж так... – невольно сглатывает. – ...признаётся в чувствах? Микуни не пытается отстраниться или выдать что-нибудь эдакое, потому что Мисоно тут же разрулит... ему голову. В следующую секунду он сцапывает своего упрямого надзирателя в объятия, утыкаясь носом в фиолетовую макушку. С чужих губ беспомощно срывается собственное имя, Мисоно чувствует, как вместе со злостью уходит и вся смелость, оставляя его наедине с желанием удалиться к чёрту из этого мира. – Ты же знаешь... – смущённый находит силы пригрозить кулаком. – ...что я не силён в том, чтобы говорить о чувствах напрямую, Мисоно. – он вздыхает. – Но я действительно виноват перед тобой, потому что своими неосторожными, но осознанными действиями положил начало всему. Мисоно не нравится, что его стискивают как подушку, но куда важнее продолжать удерживать нить монолога, пока под ухом бешено бьётся чужое сердце. Он не может вымолвить ни слова и боится сделать лишний вдох, когда вода доходит до губ и носа, но лишь потому, что до конца не верит, что это не наваждение – Микуни действительно говорит с ним. – Например, о шоколаде, – Мисоно слегка хмурится, почувствовав свою прядь в плену его руки, что её ласково перебирают. – Довольно очевидный ход, не считаешь? Но, тем не менее, это неплохая возможность поделиться с тобой другим отношением и всё равно остаться вне подозрений. «Мисоно найдёт, на что списать», думал я... Нет, точнее, в глубине души мне всегда хотелось, чтобы ты заметил, – он делает паузу. – Но мне интересно, при каких обстоятельствах ты ко всему пришёл? Мисоно чувствует что-то неоднозначное в этом вопросе не только из-за выбранной интонации, но предпочитает промолчать. Его как будто подготавливали ко встрече лицом к лицу – Микуни отстраняется, беря родные руки в свои. Юноша же непроизвольно краснеет от серьёзности во взгляде напротив. – Мне бы хотелось, чтобы ты увидел себя моими глазами, – он подносит руку к лицу, целует в ребро ладони. – Такой напористый, такой искренний, мой Мисоно. Младший Алисейн приказывает себе продолжать дышать, когда делается акцент на слове «мой», а его же ладонь прикладывают к собственной щеке – кончики пальцев слегка вздрагивают. Мисоно ощущает себя внезапно воскресшей бабочкой, взгляд Микуни же подобен энтомологической булавке, надёжно зафиксировавшей его за грудную клетку под внимательным взором довольного коллекционера. – Твоя улыбка, твоя злость, эта привычка мило хмурить брови, мне искренне нравится ловить каждый момент с тобой, – сердце словно врезается в стену после продолжительной пробежки, когда Микуни склоняется к уху. Его дыхание всегда было таким безбожно горячим? – О, а то, как ты смущ– – Всё, хватит! Ничего не говори! – каково бы ни было её поведение, у Мисоно присутствовало смутное ощущение, что эта коварная недоплодожорка таки выела всё яблоко изнутри, сделав полым, что, похоже, и приключилось с его головой. Даже ноющая боль от недавнего столкновения казалась незначительной. Микуни невинно моргает – быстро оклемался, поганец, – не без удовольствия наблюдая за всей палитрой эмоций на лице напротив, если вспоминать содержание его недавнего откровения. Да что там, Мисоно это одной кожей чувствует, потому спешит натянуть на того его же пуловер. – Н-не пялься так, дурак, – опускается до самого «ласкового», на что способен сейчас. Ему уже в тяжесть соображать, а ведь ещё не произнесли три заветных слова, какие он слышал мельком из телевизора за дверью Мицуки. Мисоно мысленно мотает головой, мол, так не пойдёт. В отличие от некоторых ему хватает совести стыдиться того, что он противоречит себе же – хотел истины? Ну так получай! Да Мисоно и не против, только этот взгляд... Нет, нет. Потерявши голову, по вкусам не плачут. Фыркнув, он не даёт себе повода и дальше искать оправдания, сдёргивает мешающую тряпку обратно вниз. И едва сдерживает смешок, когда светлые волосы теряют некоторую аккуратность после его махинаций, самая большая прядь отходит в сторону, открывая вид на слегка красноватый лоб. – Я прощён? – Что? – Спрошу так, – насколько бы ласковой не была улыбка, это ехидство в глазах можно разглядеть за километр. – Ты услышал всё, что хотел, или я не прав? Ну точно, идиот. Мисоно пытается выглядеть так, будто его не застали врасплох, но он всё равно отвечает как-то неубедительно. Предпочитает не думать, что Микуни понимает, что он хочет услышать треклятых три слова, как в каких-нибудь сопливых сериалах. А ещё легче всего просто закрыть лохматому гаду глаза, чем кусать внутреннюю сторону щёки и до последнего не желать выдавать внезапное осознание. Конечно, он в тайне мечтал о подобном, но фантазии по обыкновению больно расходятся с действительностью. Хах... Кто бы знал, что младший Алисейн может быть настолько сентиментальным. – Закрой глаза. Микуни молча слушается, так и не дав в очередной раз поймать эту грань между его покорностью и взбалмашностью. Мисоно снова фыркает, беря лицо напротив в ладони, чмокая в лоб. Немного совестно, что ли, в чём он даже себе никогда не признается. Он медлит, неспешно спускается, целуя уже в нос, затем в щёку, и, когда губы напротив изгибаются в слабой усмешке, Мисоно сосредотачивается на них, прерывая провоцирующую глупость. Микуни не колеблется, отвечая взаимностью, он хочет вести. Не желает, чтобы Мисоно чувствовал укол вины из-за пустяковой ранки. – Мм... В прикосновениях Микуни, в этих лёгких поглаживаниях чувствуется осторожность – и непонятно, кого пытаются расслабить больше, себя или его. И для чего, собственно? Он вновь бьётся между лёгким раздражением и желанием понаблюдать ещё немного за этой малоизученной стороной своего... брата? Любимого человека? Размышлениям о новом статусе их отношений суждено отложиться на потом. Младший Алисейн беззастенчиво рассматривает лицо напротив, пользуясь чужой покорностью. Он-то думал, что Микуни будет брать максимум от нынешней ситуации. Его дыхание переполнено неозвученными желаниями, волнующими сознание, которые этот идиот не факт, что при конце света поведает. Усталый выдох в самые губы – какого он должен делать всё сам? Мисоно напоследок перебирает аккуратную косичку, любуясь, после чего обнимает за плечи, делая рывок назад. Микуни податливый настолько, что не приходится переживать за разницу в комплекциях, его рука рефлекторно упирается возле фиолетовой макушки. Мисоно хочет позволить себе побыть безрассудным – попытки рационализировать порядком вымотали его. Тем не менее, пуститься в вольное плавание до конца не получается – он тут же ругает себя. Ногти оставляют полумесяцы на ладони, дыхание учащается. Стоит только оценить эту позицию, и мозг подкидывает смутные кадры того, как всё это дело между людьми происходит. И пусть себе происходит, но... Мисоно спешит отвернуться, насколько позволяет его положение. Но тут же машинально хватает Микуни за руку, стоит почувствовать, что её хотят убрать. – К-куда? Мисоно пытается звучать спокойно, но голос предаёт. Он же... ему просто... ему перева– Агрх, да почему этот придурок не действует сам, когда действительно надо?! – Мисоно? Ну что?! – Я зажал тебе волосы, – взгляд Микуни на редкость успокаивающий. – Тебе не больно? Теперь пришла очередь Мисоно быть сбитым с толку. Он даже не обратил внимание, когда дёрнулся, всё его естество было сосредоточено на... Внизу живота снова предательски сводит. – Микуни... – неожиданно крепкая хватка за пуловер. – Ты же не специально пытаешься вывести меня из себя, да? Младший Алисейн готов поклясться, что ещё немного и у него начнёт дёргаться глаз. Он прикусывает губу, пытаясь понять, сколько ещё за сегодня ему придётся Микуни пну– впрочем, к чёрту. Мисоно вновь целует его – по-своему, как умеет. Зарывается пальцами в белокурые локоны, сжимает в кулаке... неожиданно лишний в его представлениях пуловер. Желанные прикосновения, ответные прикосновения кружат голову обоим. – Я... – он грубовато берёт его лицо в ладони, шумно дышит в самые губы. – ...хочу тебя, Микуни. Жарко, как же жарко. Кажется, у него горят даже кончики ушей. Жарко, несмотря на то, что он ушёл под воду с головой, – как назло, переставшей быть такой холодной, – добровольно последовав за Микуни. И в голове за те несколько секунд успевают пронестись мириады терзаний, предположений, злосчастных «а если...», когда внезапно раздаётся смешок и Мисоно не способен думать ни о чём больше – улыбка Микуни донельзя завораживающая. Он накладывает свою руку поверх его, целуя в кончики пальцев, притираясь к ладони щекой. – Мисоно, я люблю тебя.