Придуманный мир.

Закат яркий. Словно кто-то пролил на небо не разбавленную краску и та, дивным всплеском, разбила синеву. Восхищение приходило второй мыслью, первой на ум приходила примета. Багровая, кровоточащая рана на безоблачном небе говорит об одном - завтра будет ветрено. Сергею подумать о погоде времени не дают, лишь мельком голубые глаза цепляют вид из окна, дальше все загораживает темный, громоздкий силуэт. Сережа дрожит, когда горячая рука ложится на пах, когда губы сминаются в диком желании, когда чужой стон привычным бархатистым рыком вибрирует в собственной глотке. Олег быстро расстёгивает пуговицу штанов, вжикает ширинкой и запускает длинные пальцы под напряжённую ткань брюк. Сережа хнычет, стонет протестующе, потому что чувствительность собственную не любит; потому что за реакцию тела на олеговы касания стыдно. Член кровью наливается, к ладони знакомой льнет, точно выдрессированный, Сережа от поцелуя уходит, ловит влажные губы пунцовой щекой. – Все хорошо? – Олег не теряется, в висок коротко целует и ненавязчиво в глаза заглядывает. – Да, – выдыхает Сережа и коротко улыбается. Олег на этот раз соединяет их губы мягко, без какого-либо напора. Он знает, как действовать нужно, научился улавливать малейшие изменения и подстраиваться под них. Это не обязательно совсем, но Олегу нравится Серёжу радовать, поддерживать, рядом быть, даже если внимания в ответ никакого, хоть призраком себя ощущай. А Сережа за это безмерно благодарен, мог бы - вырывал бы сердце и показал, каким огнем горит, как горячо оно, когда Олег рядом. В поцелуе зависают, кажется, что весь мир останавливается в этом же миге, время растекается по комнате тревожным облаком - пошевелись и секундная стрелка вновь неумолимо побежит вперёд. Поэтому не дышат и не двигаются особо, лишь Сережа крепче ладонями родное лицо обнимает, бороду большими пальцами топорщит. Время срывается, когда горячая рука ощутимо сжимает член, ведёт сквозь ткань на пробу и, Олег, уловив полный удовольствия выдох, отстраняется. Опускается на колени, штаны вместе с бельем с сережиных бедер стаскивает, аккуратно, дождавшись, пока рыжая голова сообразит и приподнимет таз. Член падает на живот, мажет смазку о рубашку, шелк неприятно нежную кожу щекочет. Олег пальцы кольцом на возбуждённом стволе смыкает, гладит аккуратно, почти не удерживает и в глаза заглядывает. А Серёж смотрит зачарованно, не в силах оторваться, потому что Волков, опустившийся на колени, - зрелище доступное только ему. Он бы поцеловал, собрался уже, но выдох шипением из рта вырывается, когда олежин язык по головке проходится. Бедра дрожат, на ладонях влага выступает, Сережа всегда слишком чувствительный - к миру, к сексу, к Олегу в особенности. В чужом рту горячо и влажно, возбуждение болезненной волной тело прошибает, заставляет сжаться, колени смыкаются и в бородатый подбородок ударяют. Олег не злится, но смотрит с укоризной. – Прости... – Сережа заставляет себя расслабиться, мысленно ноги к низу дивана прибивает, а пальцами в кожу обивки врезается. – Я все ещё никак привыкнуть не могу. Поверить даже... Олег член из рта выпускает и влажно улыбается. – Ты всегда так. Какое-нибудь счастье случается и ты уши зажимаешь, отнекиваешься. Ни слышать, ни видеть не хочешь, – Олег говорит беззлобно, трепет в его голосе расплавленным золотом сердце топит. – Боишься? – Не боюсь, – Сережа смущённо усмехается и напряжение из острых плеч действительно уходит. – Просто все таким нереальным кажется, словно я во сне. – Не во сне. Ты здесь, со мной, – Олег так уверенно говорит, что Сережа безоговорочно верит, кивает, давая разрешение на продолжение. Сережа без анализирующего, вечно бдящего голоса в голове проваливается в ощущения. Они липкие, тягучие, обнимают со всех сторон, пальцами щеки сдавливают, заставляют глаза распахнуть и "смотри" шепчут. Олег в своем старании прелестен, в стремлении - привычен. Берет глубоко, даже если трудно, вяло языком по стволу мажет, хмурится, когда думает, что плохо сосет, взгляд украдкой на залитое смущением лицо Серёжи метает. Его такого любить хочется страстно и глубоко, впустить в сердце без билета обратно, в клетке из ребер запереть, но Сережа сдерживается. Оргазм настигает волной, яркими пятнами в глаза бьёт, точно свет плотно сомкнутые веки прожигает. Хочется запутать пальцы в вороньих волосах, почувствовать тепло кожи у корней. Но дрожащая рука не может найти родную макушку. Она глупо сжимается и разжимается вокруг чего-то мягкого и липкого. Усилием воли Сережа глаза открывает и оглядывается. Олега нет. – Олег?... Никто не отзывается. Сережа подбирает ноги, руками в обивку дивана упирается, чтобы поддержать обессилевшие тело. Он отрывается от спинки и мутным взглядом окидывает комнату. Пусто. – Олег... Тишина затапливает уши. Сережа бы схватился за голову, но двинуться страшно. Он весь замер, как настороженный зверёк. – Олег! Паника врывается в грудь, выбивает воздух из лёгких, раздирает глотку криком. Сережа сжимается, упирается грудью в острые колени, кожаная обивка под ногти забирается, когда пальцы по дивану скребут. Перед глазами темный, тяжёлый силуэт растет, хочется на встречу броситься, но взмах крыльев к поверхности дивана на мертво прибивает. – Привет, Сережа. Бешеный стук сердца слух застилает, голову острой болью пронизывает, но ничем этот голос не заглушить, ничто его перебить не может. – Не будь так груб, разве ты не рад встретить старого друга? – собственное лицо выглядывает из мрака, перья чернильными нитями тянутся за головой. Сережа хватает воздух ртом, жмурит глаза и несколько раз затылком о спинку дивана ударяется. – Убирайся... Убирайся... Убирайся ... – как мантру шепчет, сухие губы облизывает, кусает язык, но продолжает. Рот металлическим привкусом наполняется, ком к горлу поступает, лёгкие сдавливает, но даже хрип не заставляет Серёжу смолкнуть. – Поверь, Сережа, ты не хочешь этого. Птица из темного силуэта точно из гроба выходит, разминает кривые конечности, когтистыми пальцами хрустит и довольно острым ртом улыбается. За спиной два чернильных крыла тянутся. – Хочу. Большего всего на свете желаю, чтобы не стало тебя, ублюдка, – Сережа в спине прогибается, как одержимый в страшных фильмах об экзорцистах, губы до крови кусает, мягкую плоть клыками рвет. – Прекрати истерить! – гаркает Птица. – Я даровал тебе ту жизнь, которой ты страстно желал, так что же не так? Он мерит шагами комнату, взгляд хитро прищуренных глаз изучает обстановку с обманчивой тоской. – Я помогал тебе, играл на твоих условиях, забирал все, что ты не желал чувствовать и оставлял любоваться... – его шаги бесшумные, невесомые. Птица стоит перед окном, смотрит на горящий в закатных лучах город. – ...красотой этого мира. Он резко разворачивается, крылья качаются за хрупкой спиной. Хитрые глаза горят злобой, раздражением. – Ты желал заниматься делом мечты? Я возвел империю, не смотря на всех тех идиотов, что не видели перспектив, считали тебя неумелым мечтателем, глупцом! Тебе нужно было его сохранить и я заступался каждый раз, стоило кому-то посягнуть на сакральность нашего дела! И вот, ты на вершине мира, но... С глухим хрустом Птица смотрит в глаза Сергею, грузно сметаются к переносице острые брови. – ...тебе понадобился он. Даже так я не оставил тебя, дружище. Я подарил тебе возможность быть с ним. Он плавно подходит ближе, пространство искажается вокруг неестественной фигуры. Острые, темные пальцы обхватывают сережины запястья, поднимают от дивана. – Взгляни. Сережа опускает плывущий взгляд на ладони, цепляется за левую, испачканную в собственном семени. – Нет... – глухо отзывается Сережа, чужой-свой смех гулко звучит в ушах. – Да. Олега здесь нет... Да и не было, честно говоря, с самого начала. Он умер задолго до того, как ты решил признаться, – Птица довольно улыбается и отходит. – Но я позволил тебе думать, что он принял тебя, что полюбил, что согласился на... это. И не пытайся свалить все на меня, дружище. Если бы это был только я, то дальше лёгких видений это бы не зашло, но... Ты кончил. С мыслями о мертвом друге. – Ненавижу! Ты сотворил этот идиотский обман! – Сережа хватается руками за голову, тянет волосы до сухого скрипа и задушено всхлипывает. – Ненавидишь меня? Того, кто уже столько лет оберегает, возиться с тобой, как с ребенком? Я храню твою дурацкую выдумку, позволяю ей существовать. Твоя идиотская фантазия, где ты и Олег что-то большее, где тебе можно быть ближе, со мной реальна! Так чем ты не доволен? В голове громкий скрежет, раздвоение, словно верный и точно изученный механизм сейчас раскрывался с новой стороны, смеясь щелчками шестерёнок. Сережа все сдавливает и сдавливает голову, словно это может остановить процесс, заставить безумие схлопнуться, вернуться обратно в глубины сознания. Он смаргивает слезы, испуганно раздувает ноздри и сопит. Организм с трудом подчиняется бушующему разуму. Взгляд голубых глаз мечется по комнате в поисках помощи, но здесь предательски пусто. В оглушающем монологе является мысль, но он чует ее. – Позови Олега, ну же! Всегда, как верная шавка на любой твой зов бежал, но тут... Тут даже он оказался бессилен! Оттуда не восстают, хоть вой, хоть реви, Олежа твой не придет. Боль резью в теле расползается, рана от груди до паха, такая же яркая, как та, что на небе от заката осталась. Духу хочется через нее выскользнуть, убеждать, но когтистые лапы грубым толчком испуганное сознание в тело возвращают. Сережа бледнее гипсовых статуй, что тут и там по комнате стоят, не заинтересованно бесчувственными глазами за представлением наблюдают. С очередной вспышкой боли Сережа через бортик дивана перегибается, скромный завтрак желудочным соком на пол выкашливает. На языке кислотно-горький вкус, в глотке жжет, прямиком из груди это больное пламя, вырывается почти. – Исчезни! Убирайся! – слюна вязкая, почти рот склеивает, но Серёже плевать, для него ничего непреодолимого нет. Олег так говорил. Олег в это верил. – Смирись наконец. Мир твой без меня треснет, как хрустальный шар трещинами разойдется и весь ты - наружу будешь, жалкой лужей расползешься по осколкам былой жизни. Этого ты хочешь? Птица ближе подходит, рябит на периферии. Сереже кажется, что наваждение так сходит, что ещё немного и спокойствие настанет. – Прекращай реветь, ну же, – это перестало забавлять, скучающий голос эхом расползается в голове. Сережа в подлокотник вжимается, обнимает так, словно это от неименуемого спасет. Не спасает, жгучее касание в волосы прокрадывается, пряди с издевательской нежностью перебирает. – Тебе нужно отдохнуть, Серёж, взгляни, как ты себя измотал... Сережа смотрит с черной ненавистью, дышит ртом, через раз. Пунцовое, опухшее лицо на фоне бледного, костлявого тела выглядит нелепо. – Пора на покой... Зрачки в миг закатываются, холодный пот окатывает раскалённое тело и сознание, как по щелчку, отключается. Безвольное тело свисает с бортика, худой рукой почти пола достигает. Птица продолжает гладить рыжие волосы, по-материнки, точно в сон провожает. – Жесток ты со мной, Серёж. Ой как жесток... Утро встретит ощущением, схожим с похмельем. Встретит дизориентацией и собственным оглушительным криком: "Олег!". Встретит спешными, невесомыми шагами и родным бородатым лицом. Утром замкнется круг.