Разреши мне разрушить мир

       Безвременье. Тишина, которая рвёт барабанные перепонки не хуже самого громкого крика. Мгла, проникающая в каждую клетку тела, застилающая глаза. Под ногами — ускользающая из-под шага почва. Если, конечно, был бы шаг. Но ходить здесь некому. Здесь не существует ничего и никого. Почти. Из неразбавленной черноты смотрят зелёные злые глаза, смотрят внимательно и выжидающе. И зажмуриваются плотно, когда пространство заливает ослепительным светом, настолько белым, что больно даже сквозь закрытые веки. Открываются глаза снова нескоро и сразу же начинают свой поиск — остатки света всегда выдавали того, кого так ждали в этой темноте. От плотной мглы отделяется часть, превращаясь в женскую фигуру. Она тяжёлой поступью идёт к сгорбленному силуэту, устроившемуся на неизвестно как появившемся здесь камне. Единственные звуки — шелест женского платья и тихое шипение наконец-то оброненных слов:        — Тебя вечно приходится ждать, — голос низкий и недовольный. Голос, прячущий упрямую радость и извечное беспокойство. Голос ударяет в спину облачённой в по-прежнему сияющие доспехи женщины, тяжело опирающейся на меч, в котором сейчас отражаются только извечная мгла и злые зелёные глаза.        — Извини. Люди всегда доставляли массу проблем, а уж в нынешние времена… — тяжёлый вздох заполнил собой пространство. Сейчас сияющие латы кажутся тяжёлыми как никогда. Развернуться к обладательнице зелёных глаз и кивнуть кажется непосильной задачей, но вот они оказываются лицом к лицу. Рыжие кудри рассыпаются вихрем по плечам, когда сильные изящные руки снимают шлем. И вот голубые льдины веков встречаются с зеленью лесов и болот. — Как бы там ни было, я рада видеть тебя в полном здравии…        По пространству разносится колючий смех, пробирающий до мурашек, если бы было, кого пробирать. Руки все ещё держат шлем, длинные чёрные ногти стучат по металлу, добавляя в мелодию смеха пугающие нотки. Но в следующую секунду всё смолкает, шлем валяется у ног рыжеволосой женщины, отброшенный со всем презрением, на которое способна тьма. Демон больше не смеётся. Демон скалится.        — Ты до тошноты приторная со всеми этими «рада тебя видеть». И со всеми этими… людьми, — Демон кривится и сплёвывает под ноги. — Я так хочу совершить добро, впервые в жизни! Уничтожением людей. Но ты же сейчас скажешь из своей отвратительной благодати, что так нельзя.        Демон обходит со спины и наклоняется к самому уху:        — Брось, дай мне повеселиться.        — Это не веселье! Это тысячи, миллионы душ, которые нуждаются в спасении и обретении благодати, — Ангел плечи расправляет, сбрасывает с себя чары бесовские, — Я за людьми присматривать поставлена. Оберегать их и к Богу вести, а не на погибель отправлять… Это тебе бы всё веселиться да зубоскалить, чтобы грехами их питаться, страстям и порокам человеческим радоваться. Так чего же ты своё веселье изничтожить хочешь? — Рыжие кудри на голове шевелятся, словно колосья в пшеничном поле.        — Вы со своим Богом — наивные идиоты, — шипит Демон. — Спасаете всё кого-то, ведёте куда-то. Вы дали им искусство, а они воспевают в нём пороки. Вы дали им любовь, а они извращают её по своему усмотрению. Вы дали им свет, они запечатывают его чёрным свечным воском. Вы вон сами с мечами ходите. Зачем тебе меч, радость моя? Посвящать людей в рыцари? — Демон усмехается и повисает в воздухе, переворачивается вниз головой над макушкой Ангела и перекрывает ему обзор волной чёрных волос.        И замолкает, нахмурив тёмные брови. А потом добавляет тихо и серьёзно:        — Ты скоро под тяжестью своих доспехов и благодати не сможешь взлететь.        Ангел вздох тяжёлый подавить пытается, чтобы ненароком не выдать, что слова, Демоном сказанные, правдой являются. Она устала очень. Люди в последнее время очень испортились, это было неоспоримым фактом. Технологии всё больше и больше развращали, показывая человечеству возможность владеть миром, но ни в одной инструкции не было сказано, к чему всё это приводит. Ангелу жизнь человеческая и душа казались высшими ценностями, за которые, порой, приходилось воевать с самими людьми: кому подножку поставить, чтобы, лёжа в больнице с переломом, о будущем задумался, а кому и ниточку жизни мечом в нужный момент перерубить… Ангелу больно ужасно было от действий этих, но и поделать ничего нельзя, коли люди только такие знаки видеть стали.        — Ты не хуже меня знаешь, что меч — вынужденная мера, чтобы до души иногда достучаться, — Ангел глаза голубые в пол опускает, на Демона взгляд поднять боится. — Я за людей всегда буду, потому что есть то, что человека человеком делает. Даже в самой чёрной душонке огонь любви теплится…        Демон на последние слова Ангела хмурится ещё сильнее. Любовь… Демон знает, что такое страсть, знает, что такое животное желание обладать, знает, что такое наваждение. А любовь у демонов не в ходу. Всегда была. Только он один какой-то неправильный. Души-то нет, а огонь пустоту всё равно языками лижет. И люди-то Демону по боку, они — не более чем забавная игрушка, их так интересно переманивать на тёмную сторону, так вкусно пить их страдания. Но Демон готов уничтожить, разбить, сжечь любимую игрушку. Потому что голубые глаза Ангела с каждой встречей становятся чуть тусклее. И Демону хочется отвесить пощёчину, расцарапать ногтями надёжно укрытую латами грудную клетку, чтобы отрезвить, чтобы показать, насколько всё бесполезно. Демоны всегда нарушали правила, но сейчас хочется нарушить мировые устои.        — Не достучишься, блаженная дура, не достучишься, — Демон снова переворачивается в воздухе, принимая нормальное положение, и опускается на колени перед Ангелом. В глазах — пламя. И Демон не знает, что горит ярче — гнев или… Демон резко дёргает головой, выбрасывая ненужное. — Что тебе люди? Предназначение выполняешь? Спасаешь тех, на кого давным давно надо плюнуть? Я даже не уверена, что Бог-то до сих пор их спасает. Вы всё, как послушные солдаты, выполняете приказ, хотя уже забыли, как звучит голос вашего Бога. Давай начнём сначала. К чёрту людей, к чёрту приказы. Я разобью мир в щепки, я залью землю кровью, чтобы очистить её. Люди не изменятся, люди не придут к тебе. Люди придут ко мне — просить быстро избавить их от страданий, дать им всё, что им захочется. Приходят сейчас и придут потом. Не нужно их спасать.        Демон кладёт ледяные руки на кисти Ангела, сцепленные на рукояти меча. Прикасаться к Ангелу больно — кожа пузырится ожогами, ещё чуть-чуть — и поползёт лоскутами, обнажая чёрные кости, но Демон упрямо держится.        — Без твоего позволения я не могу разнести планету, Дьявол бы побрал эти идиотские законы. Но я сорвусь с цепи, как бешеный пёс, как только ты дашь команду «можно».        Ангел из глаз голубых слёзы выпускает, что на ожоги Демонские падают, раны залечивая. Ангелу это всё фарсом кажется, как люди это называют. Она никогда не думала, что Демон её от людей защищать будет, а не она людей от Демона. А тут вон оно как получается… Но нельзя же ведь и вправду отдать всё человечество на погибель, даже если устала, даже если сил никаких нет…        — Нельзя, Демон, нельзя за одного Ангела весь род человеческий уничтожать… — Ангел руку Демона к губам подносит, целует, ранам позволяя затянуться. — Я за заботу тебе благодарна очень, однако же ни один Ангел не стоит душ человеческих…        Демон вырывает руку, с отвращением глядя на совершенно целую кожу. Чёртовы Ангелы, чем угодно лечат — слезами, поцелуями. А Демону это спасение не сдалось. И Демон рычит, как не рычит ни один зверь. Мгла приходит в движение, клубится со всех сторон, с земли поднимается песок, кружится, забивается Ангелу под веки, колет песчинками губы. Пространство рябит, грозится разорваться на куски, но пока здесь Ангел это всё равно невозможно. И Демон ненавидит это осознание. И не только его.        — Ненавижу тебя, — выкрикивает Демон. Голос уже совсем не похож на человеческий, это странное смешение змеиного шипения и львиного рычания. Демон действительно ненавидит. Потому что Демоны всегда говорят всё наоборот.        Демон размахивается и почти бьёт Ангела по щеке, но в последнюю секунду меняет траекторию ладони, поэтому кожи касаются только ногти. На скуле Ангела появляется царапина. Потому что Демоны не целуют.        У Ангелов крови нет, поскольку духи они бескровные, из света одного сотканные, а коли была бы, то потекла бы струйкой ровною из раны полученной да из сердца, что рвалось сейчас от чувств, Ангелам порученных от сотворения мира: от жалости, нежности и… любви. Злиться Ангелам не дано свыше, не способны они на гнев и злобу. Ангелу Демона жаль. Жаль, что не способен Демон понять, что Ангелы ко всему сущему чувствуют…        — Ты прости, что злобу лютую в тебе разбудила. Мне боль людская да души их Богом вверены, не могу я от этого отступиться, не могу.        Демон усмехается — сухо, обречённо. Он не знает, зачем придумали эту идиотскую концепцию равновесия — на каждого Демона свой Ангел. Но своего Ангела воплощение тьмы знает хорошо. Хотя предпочёл бы не знать вовсе. Упрямый, несгибаемый, с невыносимыми голубыми глазами, которые продолжают сочиться светом. Демон проигрывает всегда, ещё один закон мироздания. И Демон успокаивает песок и тьму, напускает на себя безразличный вид и наклоняется, чтобы поднять с земли засыпанный наполовину шлем. Отряхивает металл и кидает Ангелу на колени.        — Непроходимая идиотка, — ядовито улыбается Демон. — Вали к своим людям. Как там тебя в этот раз зовут? Лиза, кажется? Не надорвись, Лиза.        Демон смеётся и исчезает, оставляя после себя отзвуки-колючки. Прячется во тьму, сливается с ней. И даже прикрывает глаза, чтобы Ангел ничего не заподозрил. Но Демон обязательно будет здесь до тех пор, пока Ангел не исчезнет в своём слепящем свете.        Но Ангел Демону своему в лицо улыбается, нежностью своей топит льды вселенские, вздыхает ещё раз, шлем на голову надевает:        — Ты латы мои на душу свою надеть не забудь, Ангелинушка. Я тебе их дарю, чтобы там, на земле, ты под покровом Ангельским ходила…        В безвременье столб света поднимается, светлого рыцаря шёлком мягким окутывая, тем, что Демон обычно носит. Человеческое обличье Ангела на землю бренную возвращается…