К чертям ваши головы

Ураганы приходят с востока, а с запада наступает смерть. Я помню свою первую смерть: порыв человеческой ярости, пахнувшей голодом и грязью, жаждой и кровью, потом и отчаянием. Пока бунтовавших людей разгоняли кнутами, я пряталась за деревянной лавочкой, молясь за отца и брата. Они не верили в Бога, но верили в жизнь. А я, хоть и не доверяла Богу, просила его позволить мне жить: молила о деньгах, пище и капле чистой воды; молила не наткнуться на толпу озлобленных детей, скрывавшихся от цепких лап земельщиков, что ищут рабочих на фермы; но больше всего молила не попасться на глаза мистеру Корбеллу – владельца трёх сотен ферм, на которых трудились тысячи детей, прогибаясь под цепями земельщиков, рыскающих по улицам, похищающих беспризорников для чёрного труда. Бедняки тоже лишались детей, неосторожно сказав пару слов о подросшем сынишке или уходя на рынок воровать тухлые помидоры для зачахшей дочурки. На фермах держалось всё: экономика, производство, политика… По крайней мере, так всегда говорил отец. Так всегда говорили люди. Даже те, что потеряли детей. Земельщики арендовали землю, иногда покупали рабочих, когда урожая было слишком много. Так крестьяне получали капитал, припасы, да что угодно, что фермеры скидывали с верхов, наживая состояния на кристаллах. Но фермеры далеко не дружелюбны: они захватчики, хищники, жадно гоняющиеся за добычей. Монополии, конкуренты, кристальные биржи… Чего не услышишь на собрании лихорадочных торговцев. В итоге крестьяне оказались в пропасти нищеты, не имея собственной земли, урожая, возможности переселиться в города, не имея ничего. Настал пик страданий – и народ с пеной у рта хлынул громить фермы кристаллов. Когда ты дочь ближайшей маленькой фермы кристаллов, самостоятельной и не скупающей детей на чёрных рынках, тяжело объяснить варварам разницу гигантов-монополий и крохотных предприятий и остаться не разорванной. Часть моего рассудка уверяла душу, будто лавочка может скрыть от безумия жертву, но душа знала и повторяла: «Пробуждённый зверь не упускает добычи». Зверь раскрыл пасть и подступил вплотную к нежной плоти господ. У господ не оказалось должной защиты – ведь их охрана тоже часть этого зверя, сокрушающего и пожирающего. Мои отец и брат не были знатными господами, но носили шёлковые одежды и ломали чужие спины под гнётом кирок о светящиеся камни. Не зря они достали мечи, но зря вышли к зверю на поединок. Гремел рёв, вопили женщины, плакали дети, кричали мужчины, звенели вилы, грохотали стены, качалась лавочка. Мне оставалось только дрожать, забыв слова последней молитвы. Некого просить о пощаде. Никто не услышит. Внезапно голос отца железным крюком прорезал шум резни: «Держите ворота! Пока они не проникли на ферму, у нас есть шанс!» Я осмелилась выглянуть из-за угла: со стен фермы бросали валуны, стреляли из арбалетов наёмники, не примкнувшие к восстанию; ломились крестьяне, проклинавшие фермеров; отец держал оборону, а брат собирал работников, чтобы сделать прикрытия… Стоял хаос, тёмный и испуганный. Из-за стены к нему ввалился хаос кровавый, размахивая молотами, кирками и серпами. Они резали всех: наёмников, работяг и знать, забившуюся по углам. Они не умели сражаться, но давили мастеров своим весом и гневом, разыскивая отца для свершения некой «справедливости» – я слышала, как их завывания превращались в хриплую песнь казни. Я отвернулась и спряталась к углу лавчонки. Глупо, не спорю, но маленькие девочки, воспитанные подобно леди, нечасто проявляют должную сообразительность. И меня поймали. Крупный мужик грубо схватил мою руку и выдернул к толпе с криками: «Я нашёл его отродье!» Ему ответили: «Руби!» Отец взмолился. Его кинули к огромной куче соломы и стали забивать кнутами. Рядом лежало изрубленное тело брата. Чем сильнее крестьянам хотелось отомстить, тем изощрённее они выбирали смерть. И для отца выбрали самую ужасную, что я могла представить – меня держало пятеро клыкастых мужчин, а отца привязали к столбу, выбивая ему зубы, топча сапогами. Кто-то рявкнул: «Ты отнял наших дочерей, а теперь смотри, как сдохнет твоя!» и занёс над головой каменный топор. Зажмурившись, я взмолилась Смерти дать мне ещё один шанс на жизнь. И она услышала мои мольбы. Сильный ветер сдул крестьянина с топором, заглушив его взвизги. Страшный ветер сдул солому, нагнул столбу, толкнул крестьян и заставил пасть перед ним на колени, взмыли в воздух верёвки и цепи, а моего отца раздавила взлетевшая бочка и размазала по земле, но ветер не трогал меня. Смерть дала мне жизнь за высокую цену. С востока пришёл ураган и поднял меня, унося в далёкие земли, нарастая и снося всё на пути, пока я парила в его глазу и задыхалась, теряя сознание. Я взлетала выше и выше, солнце слепило меня, круговорот разрушений бил по щекам и заламывал кости, награждая болью, Смерть хохотала, и так до сих пор, пока я не провалилась во тьму. Волны разбивались о скалы. Я открыла глаза. Вокруг был липкий песок, кучки водорослей и обломки лодок. Ураган пронёс меня на много миль вперёд, но куда именно? Встав из последних сил, я едва держалась на ногах, шатаясь хуже, чем на палубе шатких кораблей. Тошнило. Мир опять кружился, но уже не поднимался вверх, за что благодарила я умиротворённый штиль, затаивший уставшую бурю. Вдалеке развевались флаги: красные треугольники с золотыми боками и синим кристаллом посередине. То были флаги южных земель моей страны: крупнейшие фермы, нанимавшие взрослых крестьян и ремесленников на основную часть работы, и скупавшие беспризорников, рабов, нищих и преступников для «чёрной». Я не знала, куда идти, и явно не думала о чёрных рынках и детском труде, страдая от жажды и плача от боли – я пошла прямо к тем фермам просить о помощи. Восстание стояло перед глазами: труп брата со свёрнутой шеей, размазанный отец, ураган, толпа крестьян… Я не говорила ни слова охранникам, несущих меня чиновнику-владельцу. Я молчала, когда мне подали графин с водой, отводила взгляд, когда представившийся зрелый господин Беркелл сел напротив и задавал вопросы. Слипшиеся губы зудели, спина ныла. Хотелось спать. Я почти поддалась сну, но чья-то тень в комнате сказала чиновнику: «У неё необычная для крестьянки одежда, да и лежала она на берегу рядом с убитой лодкой. Может быть, она беглянка? Если да, нам следует продать её или сдать за награду.» Другая тень возразила: «Знатной она тоже не выглядит. Девчонка и стащить одежду могла – как будто бы это так трудно!» Беркелл хмыкнул, прищурившись. Он смотерел на меня пристально, не моргая. Казалось, его не отвлекали тени. Я поняла, что меня вынуждают говорить – либо защитить себя, либо отдать жизнь, дарованную за чужую смерть. – Я с восточных земель. – В горле сипело. Зубы стучали от озноба. – Мой отец Мог Бродор убит восставшими крестьянами, а меня унёс ураган. Я не знаю, что случилось с фермами. Я больше не видела… Дыхание спёрло, сердце скакнуло и ударило в грудь, язык свело. Я не сумело продолжить рассказ, но Беркелл этого и не захотел. – Понятия не имею, кто такой Бродор. Судя по твоим словам, он держал фермы, но какое мне дело до мёртвого? Да и Восток далековато от нас… Если ты вообще не лжёшь, милочка. – Сухой голос гулял по тёмной комнате, танцуя с треском камина. От их общего пламени становилось холоднее, по телу бежали мурашки как гадкие муравьи. Пристальный взгляд приблизился и потихоньку пронзал мой разум. – Меня зовут Лея Бродор. Я не знаю, как доказать вам правду. Вы можете написать нашим союзникам по торговле Круддерам, если они не пострадали… – Шёпот оправданий не впечатлил чиновника, но и не разозлил. – Если ты говоришь правду о восстании, думаю, весть о нём разнесётся быстро. Но до тех пор я оставлю тебя в одной из своих комнат и окажу небольшую помощь. Не переживай, бесплатно. Но если ты врёшь, я отправлю тебя к беспризорникам. Надеюсь, ты понимаешь, куда именно. – Последнюю фразу он прошипел, словно к горящей наковальне приложил расплавленный меч, прошипел так твёрдо, что можно сковать доспехи за три точных удара. Затем Беркелл отвернулся к камину и уставился в свитки, исписанные чернилами, взмахом перстня приказав вести меня. Несколько теней подхватили под локти и бесцеремонно потащили, даже не косясь. Тогда-то и промелькнула шальная мысль: «А почему меня сразу принесли к чиновнику, а не просто кинули в подземелья ферм?» Но ответить ей не получилось. Дни в той серой комнате текли долго. Отсчёта времени я вела – с самого начала понятия не имела, который час и число. Постоянно стояли сумерки и прохлада. Периодически приносили еду, но разобрать, что обед, что ужин, не получалось. Приходившие не разговаривали. Не смотрели. Не реагировали. Бессмысленно было кричать, рвать волосы, прыгать, биться в дверь, жалобно выть – им плевать. Моя надежда потихоньку ускользала и исчезала в тишине, вынимая капельки адекватности в мозгу, скрежеча догадками. Но внезапно поток пустых часов прекратился – в комнату вошёл Беркелл, и не один. С ним появился и подозрительный хилый старик, худощавый, седой, но без бороды. Оба мужчины улыбались, но отнюдь не по-доброму. Первым вступил Беркелл: – Итак, твои слова о восстании оказались ложью. – Он откровенно усмехался, сводя брови к носу заигрывающей дугой. – Восток опроверг эти речи. А значит, ты скрываешь своё истинное имя, и, сдаётся мне, ты на самом деле обычная беглянка. – Неправда! – Я встрепенулась, сжала кулаки и со слезами на глазах затараторила. – Восток не хочет запятнать репутацию! Отец всегда говорил, что они просто так… – Тише, тише, милочка. – Беркелл приложил палец к губам, надменно поднимая подбородок. – Ты повторяешь чьи-то слова, надеясь попасть в цель, но ты даже не понимаешь разницу Юга и Востока. Ты не знаешь значения громких слов! – Чем больше он говорил, тем острее становился его взгляд, и я решила замолчать, не рискуя. – Но не переживай – Беркеллы умеют прощать. На этих словах старик улыбнулся неполным рядом зубов. От него пахло сыростью. Казалось, он что-то задумал, и что-то явно не хорошее. – Я и господин Бористедд решили предоставить тебе выбор. – Подбородок чиновника дёрнулся, уголки рта издевательски зашевелились в незаметном смехе. Но я-то видела – я чувствовала. – Видишь ли, господин Бористедд нуждается в новой помощнице. Ты вольна уйти вместе с ним на Север и исполнять обязанности горничной, или же, – Беркелл придвинулся на расстояние судорожного вздоха, – вольна спуститься в подземелья моей фермы и работать наравне со всеми, ведь на Юге не принято есть хлеб задарма. Ноздри старика грузно вздымались, будто тот обнюхивал воздух, чуял мой запах, как охотничья псина. Я в ужасе отпрянула назад – но куда бежать? В панике я истерично забилась и, потеряв крупицы воли, ринулась на старика и укусила его. Он запищал и ругнулся, сбросив меня, будто свиную тушу, вышел прочь и раздражённо позвал Беркелла. Последний выпрыгнул за ним, захлопнув дверь, однако я слышала их разговор. Бористедду не понравился больной «товар», а Беркелл, хоть и снизил цену вдвое, не смог меня сплавить. Спустя рявканье и хрипы, дверь отворилась уже медленней и мрачней. – А знаешь, я хотел тебя пожалеть. – Господин грозно тянул мысль, выливая всю свою досаду в единый дождь разочарования и суровости. – Ты сделала свой выбор. Подземелья фермы ждут тебя. Он щёлкнул пальцами, и ко мне подлетело двое охранников с лицами-масками: ни единая жилка не тронулась, пока я отбивалась, пиналась, царапалась и кусалась. Равнодушие вело меня в ад, и про этот ад, увы, я знала уже достаточно, и хуже его было только положение горничной у плесневелых костлявых извращенцев ледяного Севера. В подземелье царила тьма. Некоторые проходы освещались редкими факелами, но в основном работники находили пути по мерцанию синих кристаллов — ценнейшей валюте нашего времени. Большая часть шахтеров состояла из детей. Им не давали кирки, им не давали тяжелых орудий, о нет. Кирками орудовали сверху, когда дети в подземелье взрывали нужное место и осыпали внешний слой земли, а потом они шли промывать упавшие кристаллы. Наёмникам не соглашаются на подобную работу, только отчаянные и дикие, да и зачем фермерам платить больше, если можно отловить и направить тех, о ком давно забыли или вовсе не помнили?  В первый же день я долго карабкалась по пещерным стенам и таскала ящики со взрывчаткой. Девочек было мало, да и те настолько исхудали, что не могли толком делать работу. Последний глоток свежего воздуха они выпили полгода назад и еле передвигались, но разве это могло волновать палачей-господ?  На второй день меня отправили мыть кристаллы. Группа недавно прибывших парней удачно взорвала нужное месторождение, потеряв троих из пяти. В мой отряд определили такого же новенького, но тот плохо промывал — и его забили кнутами. Били смачно, с широким размахом, по ногам, по спине, по животу — и наконец забили. Кровь хлынула у него изо рта, раны затекли рубиновым светом в синем мерцании, а глаза потухли. Я не отрывала от него взгляда, пока кнут не просвистел под моим ухом, чуть-чуть не достав. Бешеный лай приказал: «Отвернись и работай!», и я повиновалась. Эту сцену я запомнила навсегда и не смела ослушаться стражу, ненавидя их и каждую ночь в коротких снах пронзая сердца колами и кинжалами. Я клялась в мести, шелестя губами и храня голос. Прошло много тусклый дней, перешедших в года. Однажды, когда пыль упавшей земли снова забилась мне в горло, и я слабо вставала с колен, а лучи и солнца и подавно не скакали зайчиками в нашу обитель, жаркую и душную, я вспомнила Смерть и поняла, что моей первой смертью был не ураган, а люди. Я взмолилась Смерти и просила её даровать жизни рабам взамен на гибель господ. И она вновь вняла молитвам, вопрошая поднести лишь кровь. Её дар появился резко: я свалилась на камни, черные, ничем не примечательные, но увидела красное пламя внутри. Я соскребла грязь ногтями, безжалостно их изуродовав, и, ещё до того, как застучали сапоги надсмотрщика, по камню прошла трещина, за ней следующая, и камень разбился подобно яйцу, из которого вышел Зверь, горевший красными всполохами пламени. Он оскалился каменными клыками и посмотрел на меня в ожидании. Я не думая указала на стражу, и Зверь в едином рывке разорвал всех властелинов кнута, принося в жертву Смерти людскую кровь. Вместе со Смертью крепла и я.  На поверхности наступило лето — возможно, и не уходило. Время потеряло значение. Но месть, кровь, боль и моя Богиня обрели его и подарили мне вторую жизнь.  И когда я верхом на Звере нашла дрожавших от страха господ, я крикнула: — К чертям ваши головы!   Возле каждой фермы возникал новый Зверь из огня и камня, и возле каждой фермы я нанизывала на осиновые колы головы властителей. Мы творили месть. Богиня Смерть забирала то, что принадлежало ей по праву, творя справедливое деяние мной, её правой рукой.  Последней фермой стала маленькая земля где-то на Востоке, рядом с местом недавних ураганов. Мы крушили, мы рубили, мы свершали правосудие! Я вопила и пила кровь вместе со Зверем, но вдруг услышала писклявый плач. За ветхой лавчонкой сидела девочка и молилась. Я приказала Зверю сожрать её на глазах отца, но не успел питомец Смерти вскочить на задние лапы, как завихрился ураган, подхватил девчонку и унёс.  А меня сдуло ветром.