Ещё чаю, майор

      — Злодей, подъём.       Голова болит нещадно. Мышцы всего тела жутко ноют, а кости буквально ломит — жёсткая металлическая скамья в одиночной камере в полицейском участке определённо не идёт ни в какое сравнение с уровнем комфорта в башне "Vmeste", но Сергей и сам осознаёт, что никакого выбора у него нет, как и права жаловаться. До слуха доносятся тяжёлые шаги, слышатся шаркающие по бетонному полу ботинки, а после раздаётся на удивление спокойный, низкий голос прямо у самого уха.       — Вставай, говорю, Разумовский.       И он медленно открывает глаза, чуть жмурясь от того, что ресницы слиплись друг с другом от застывших на них остатков солёных слёз, ощущает под носом облупившуюся дорожку запёкшейся крови, тянущуюся вниз к разбитой, саднящей губе. Сергей хмурит брови и наконец может сфокусировать расплывающийся взгляд на хмуром лице Игоря, сидящего на корточках перед металлической скамьёй, на которой Разумовский проспал Бог знает сколько времени — в камере не было часов, да и никто его не уведомлял о том, который сейчас час или хотя бы число.       Воспоминания мутными картинками начинают проясняться в гудящей голове: какими-то непонятными отрывками, смесью звуков, создающих какофонию в ушах, ярких вспышках и почти снова физически ощущающейся болью в теле, эхом отдающейся в конечностях. Погоня, ожесточённая битва, практически абсолютное уничтожение верхнего этажа башни, вот его уже вяжут, передают сотрудникам полиции… переодевают в безразмерные брюки и рубашку из какой-то грубой ткани и оставляют совершенно одного в холодной, тёмной камере где-то на цокольном этаже полицейского участка, наказав ждать суда столько, сколько потребуется. В камере Сергей один, в своей голове — никогда.       — Уже суд? — Разумовский хрипло сипит вопрос и не узнаёт собственный севший голос, лёжа на скамье на боку и вглядываясь в не читаемое выражение лица Игоря. Сколько дней он тут пробыл, раз все документы уже были собраны и он мог предстать перед судом? Переварить эту мысль он не успевает, потому как майор снова подаёт голос.       — Да какой тебе суд, ещё дня четыре минимум, — Гром устало шелестит напротив удивительно спокойным голосом, и на лице его нет ни злости, ни праведного гнева, которые Разумовский последний раз запомнил тогда в башне. Только тень залегла у него меж нахмуренных бровей, и взгляд тяжёлый такой, уставший. — Вставай, Серёг, третий раз говорю, ну, — Игорь качает головой и поднимается с корточек с шумным вздохом, гремя металлическими наручниками в своих руках и опуская взгляд на лежащего на скамье Сергея.       Приходится сделать усилие над собой и смиренно закусить щёки изнутри, чтобы, превозмогая ломоту во всём теле и жуткую боль в голове, приподняться на скамье и, ссутулившись, сесть. Сергей сжимает губы вместе, тихо сопя и опуская взгляд в пол, когда небольшая комната начинает плыть перед глазами. Кадык нервно дёргается, когда он сглатывает ком в горле, подавляя лёгкую тошноту, и глубоко дышит через нос, сжав пальцы на краю скамьи. Разумовский прикрывает глаза на пару секунд, пытаясь сосредоточиться на слабом биении собственного сердца и гудящем шуме в ушах, перебирая в голове все варианты того, что может ждать его сегодня. Если не суд, то вариантов не так-то уж и много. Вернее, их вообще нет… Мыслительные процессы жутко заторможенные, и всё вокруг какое-то далёкое, давящее, даже собственное тело ощущается чужим после всего пережитого. Сергей делает глубокий вдох и проводит дрожащей ладонью с ледяными пальцами по своим волосам — совершенно спутанным, жёстким, с запёкшейся кровью на кончиках. Мерзко. Он пытается собрать себя по кусочкам и наконец поднимается со скамьи, чувствуя, как ноги еле удерживают его собственный вес, ощутимо дрожа. Пол под ногами кажется ватным, неустойчивым, и перед глазами всё вновь начинает плыть, когда он пытается за что-то зацепиться и наконец фокусирует растерянный взгляд на обуви Грома, стоящего рядом. Разумовский совершенно смиренно складывает руки за спиной, когда майор гремит наручниками и надевает их на совсем худые, бледные запястья, с выпирающей косточкой — на тонкой, нежной коже останутся следы от металла.       — Я не сбегу, — Сергей хрипит и взгляда по-прежнему не поднимает, словно боится столкнуться лицом к лицу с майором. Да и сил на это в организме не осталось совсем, только на пробу дёргает руками за спиной, ощущая вес наручников и убеждаясь в том, что он действительно скован.       Тяжёлая рука приземляется ему на плечо и тёплая ладонь трёт грубую ткань рубашки, прижимая Сергея к боку Игоря, выбивая из него рваный выдох. На секунду ему кажется, что он вот-вот потеряет равновесие, но рука майора держит его крепко.       — Да ты в таком состоянии и не уйдёшь, не то что сбежишь, — Игорь низко хмыкает над ухом и тянет рыжего за собой, выводя из камеры в длинный коридор, еле-еле освещённый продолговатыми, пожелтевшими от старости лампами на потолке.       Сергей весь путь смотрит себе под ноги, еле шагая, но не желая отставать от Грома, придерживающего его за плечо. В голове, на удивление, ни одной связной мысли — звенящая пустота, которая кажется ему даже блаженной, ведь всю жизнь голос в его голове не затыкался ни на секунду, не оставлял его в покое даже во сне, а если и чуть притихал, то всё равно всегда неразборчиво шелестел где-то на подкорке. Погрузившись в себя, Разумовский даже не замечает, как они вдвоём выходят в просторный холл полицейского участка, приходит в себя он только тогда, когда начинает ощущать на себе липкие взгляды нескольких сотрудников полиции, оставшихся допоздна на работе. Стрелки больших часов, висящих над кабинетом Прокопенко, едва ли доходят до половины второго ночи. Неужели те, кто до сих пор сидит на рабочих местах в компании тусклых настольных ламп, занимаются его, Сергея, делом? Собирают документы, анализируют улики и подготавливают материалы для суда? А остальные расчищают город после всех тех актов вандализма, на которые народ сподвигнул сам Чумной Доктор? Ленивые мурашки бегут по бледной коже Разумовского от всех этих мыслей, которые вновь начали заполнять его и без того гудящую голову, когда…       — Юля подъехала? — Низкий голос Игоря возвращает Сергея в реальность, и он наблюдает за тем, как майор жмёт руку юноше, сидящему за столом, заваленным далеко не одной тонной бумаг, каких-то чертежей и зарисовок Чумного Доктора. Хочется забыть.       Взгляд Сергея застенчиво проскальзывает по лицу Димы и тут же опускается к его обуви, когда он осознаёт, кто перед ним; когда вспоминает события в башне. Птица любезно подкидывает картинки. Он поджимает губы и чувствует поднимающуюся нервозность от того, в каком он вообще положении оказался: стоит посреди полицейского участка под боком у майора, скованный наручниками, с запёкшейся под носом кровью, саднящей разбитой губой, со спутанными рыжими прядями, ощущает липкость взглядов нескольких сотрудников полиции, кончики пальцев дрожат, внутри нарастает тихая паника от неизвестности намерений Игоря, и он ощущает себя вдруг таким маленьким, почти крошечным в этом огромном помещении. Хочется забиться в угол, скрыться, чтобы все о нём забыли. Чтобы самому обо всех забыть, сбросить со своих острых, худых плеч неподъёмный груз ответственности за все те беды, что он принёс любимому городу. Не он, но своими руками, что были по локоть в чужой крови.       — Да, она у чёрного хода, — Дима отворачивается к компьютеру и лениво пробегается взглядом по какому-то открытому на нём файлу. Хочет что-то сказать, но мнётся, ковыряя пальцем ручку кружки с изображением уточки в полицейской фуражке. Всё же решается, но голос понижает, чтобы сказать как можно аккуратнее, так, будто Сергей не должен услышать. — Суд назначили… Будет на следующей неделе, я просмотрел все письма, — Дубин поднимает взгляд на Игоря, а после задерживается глазами на непривычно лохматой рыжей макушке.       — Всё завтра, Дим, — Игорь приподнимает ладонь, тем самым показывая Дубину, что сейчас не время это обсуждать, и его рука крепче сжимается на плече Разумовского.       Сергей выглядел странно в такой обстановке. Компьютерный гений, кумир молодёжи и самый молодой миллионер явно не должен был сейчас собирать на себе заинтересованные взгляды сонных полицейских, стоя посреди участка в наручниках, со следами крови на спутанных волосах и царапинами на красивом лице. И он не должен был вопреки своим скромности и волнению доверительно жаться от измождения к боку майора, которого некоторым временем ранее едва ли не убил собственными руками. И Дима не должен был смотреть на него с таким сочувствием и, казалось бы, пониманием, качая головой в ответ на слова Игоря и выключая рабочий компьютер. Они что-то знают? Почему Разумовский не чувствует от них хотя бы капли ненависти? Разве он её не заслужил после всего содеянного? Разве он вообще заслуживает хоть какого-то понимания?       Разумовский неуютно передёргивает плечами, по-прежнему не поднимая глаз с пола, и на пробу разводит запястья — скованы, не выбраться, руки уже начинают затекать от такого положения, а запястья слегка саднить от трения металла о нежную кожу. Внутри слишком много эмоций и одновременно ничего: ему бояться неизвестности или уже просто смириться со своей участью, доверять Игорю или быть рядом с ним начеку? Единственное, что Разумовский был в состоянии определить — он страшно устал. Устал от всех этих эмоциональных потрясений, огромный спектр и переизбыток чувств и эмоций превратились в тотальное безразличие.       — Вы идите, я догоню, — Дима берёт какую-то толстую папку с верхушки стопки бумаг и открывает её, что-то ища внутри.       Гром кивает и уже было тянет за собой податливого на любые манипуляции Разумовского, но останавливается и говорит чуть строже:       — Недолго.       До слуха Сергея доносится тихое согласие Димы, а после Игорь всё-таки тянет рыжего за собой. Разумовский ловит себя на мысли, что сейчас чувствует себя относительно безопасно — от Грома не исходит никакой ощутимой угрозы, напротив, когда он придерживает Сергея за плечо, создаётся даже слабое, давно забытое ощущение комфорта, будто его пытаются утешить и скрыть от возможных любопытных глаз и оценивающих взглядов. Внутри Сергея скребётся стыд.       — Да не трясись ты так, Серый, — Гром трёт плечо Разумовского и ведёт его мимо чужих рабочих мест, в очередной коридор, в конце которого, судя по всему, будет тот самый чёрный ход. Сам Сергей даже не заметил, что его одолел какой-то нервный тремор. — Замёрз, что ли?       — Нет, — сипло, едва слышно, еле шевеля сухими, потрескавшимися губами.       — Что ж с тобой делать, — майор на выдохе бормочет будто самому себе, открывает служебную дверь перед Сергеем, и они вместе идут по следующему коридору.       На самом деле замёрз. Холодно, желудок от голода скрутило так, что кажется, будто он сросся с позвоночником, а от любой крошки чего-то съестного будет тошнить. Сергей шмыгает носом и нервно ковыряет ногтем кожу большого пальца, — это привычно, это успокаивает, — стараясь поспевать за широкими шагами Игоря.       В половине второго ночи особой необходимости в конспирации не было, но Игорь всё равно натягивает свою кепку на рыжую макушку и опускает козырёк пониже, так, чтобы скрыть ото всех потенциальных бодрствующих в ночи очевидцев узнаваемое лицо и выцветшие голубые глаза. Сергей даже не успевает возмутиться, когда тяжёлая металлическая дверь с неприятным скрипом открывается и он наконец может набрать в лёгкие свежего воздуха. Свежего, влажного воздуха, потому что родной Питер снова омывает ночной дождь, барабанящий по небольшому навесу над выходом, по крышкам баков и по капоту красного автомобиля, словно только и поджигающего их двоих. Игорь придерживает еле передвигающегося Разумовского за плечи, буквально тащит к машине и усаживает на заднее сиденье прямо за водительским, через секунду усаживаясь на переднее пассажирское.       — Ну чистый же салон… — Юля страдальчески тянет слова и окидывает взглядом усевшегося сбоку от неё майора, на кожанке которого скопились крупные капли дождя, которые теперь будут впитываться в сиденье.       — Не пешком же мне идти, — Гром спокойно пожимает плечами и поудобнее усаживается в кресле, бросая короткий взгляд в сторону притихшего на заднем сиденье Разумовского.       — Тебе полезно, — Юля тянется к зеркалу заднего вида и поправляет его так, чтобы в отражении увидеть Сергея и поздороваться с ним прежде, чем Гром успеет возмутиться или сообразить, что ответить. — Привет, Серёж.       Разумовский поднимает голову и ему приходится чуть задрать подбородок вверх, чтобы увидеть в зеркале тёплый взгляд Юли, адресованный ему, ведь кепка майора сползла ему на глаза, ограничивая угол обзора. Несколько секунд он молчит, а потом впервые за все это время слабо приподнимает уголки сухих, потрескавшихся губ в лёгкой улыбке, игнорируя пульсирующую боль в разбитой нижней.       — Привет, — он говорит на грани слышимости и, в какой-то степени, даже с тихим восторгом от того, что к нему продолжают относиться… по-человечески. После всего.       Юля чуть улыбается в ответ, а после её аккуратные брови хмурятся, когда она смотрит на Игоря, сосредоточенно что-то ищущего в своём кнопочном телефоне с очень важным выражением лица.       — Игорь, зачем ты это на него нацепил? — Пчёлкина склоняет голову чуть набок и голос её звучит немного недовольно.       — Что? — Гром даже не отвлекается от телефона, щёлкая пальцами по миниатюрным клавишам, на которых уже начали стираться цифры и буквы.       — Кепку, Игорь, — Юля откидывается на спинку водительского кресла и вновь поднимает взгляд, поглядывая на Сергея. — Он же в ней не видит ни хрена, — она постукивает подушечками длинных пальцев по коже руля. — И вообще, где Дубин?       — Дубин… — Гром хмурит густые брови, задумавшись, и наконец с серьёзным видом прикладывает телефон к уху. — Дубин опять с бумажками возится, звоню ему. А кепка, — внезапно весёлый взгляд майора падает на молчаливого, забившегося на заднем сиденье Разумовского, — для конспирации.       — Игорь, ему неудобно и он в наручниках.       — Ему нормально и это мера предосторожности.       Сергей слушает разговор вполуха, окончательно забившись на кресле. Руки ноют, суставы физически не готовы к такому испытанию, и он чувствует практически отчаяние от того, что приходится долго искать нормальное сидячее положение, в котором кости не будет простреливать болью. Волосы лезут в лицо, козырёк кепки Игоря уже начинает давить на нос, а Разумовский даже ничего не может с этим сделать. Тихо сопя себе под нос, он утыкается лбом в холодное стекло автомобиля, пытаясь сосредоточиться на том, как крупные капли бьют по окну. Монотонность успокаивает, создаёт ощущение безопасности, и для Сергея проще переключить своё внимание именно на это, чтобы хоть что-то было "как обычно". Привычно.       — Сбросил, ты прикинь, — Игорь возмущённо засовывает небольшой телефон обратно во внутренний карман потёртой кожанки, и в этот самый момент за заднее сиденье заваливается только что сбросивший вызов Дима. Весь промокший. Юля в ужасе.       — Простите, ребят, — Дубин суетится и кладёт мокрый дипломат и толстую папку документов на сиденье между собой и Разумовским. Серёжа весь подбирается, словно хочет уступить побольше места. Ситуация сюрреалистичная для его восприятия мира. — Я там все бумаги собрал, с адвокатуры в том числе, и для тебя, Игорь, распечатал копию повестки в суд, — Дима снимает очки с переносицы и протирает их рукавом рубашки от осевших на стёклах крупных капель дождя, когда Игорь немногословно благодарит его.       — Сергей, — Дима тихо зовёт Разумовского по имени, и тот почти вслепую из-за кепки поворачивает голову в его сторону. — Вам неудобно, наверное, — парень осторожно стягивает с рыжей макушки головной убор и кладёт сверху на папку с документами между ними.       — Спасибо, — Разумовский так же тихо шелестит и качает головой в знак благодарности. Про себя отмечает, что глаза у Дубина добрые. Честные.       — Я же говорила, ему неудобно, — Юля бросает укоризненный взгляд в сторону Игоря и выезжает на пустую дорогу.       Майор только закатывает глаза.       Сергей вновь утыкается лбом в холодное стекло и лениво наблюдает за тем, как улицы родного города сменяют друг друга в ночи. Юля будто специально проезжает исключительно там, где оперативные службы уже успели поработать и привести город в порядок, нарочно объезжая искалеченные части Питера, чтобы лишний раз не давить на Разумовского. Как минимум, рыжему спокойнее от мысли о том, что это действительно так. Он чувствует… умиротворение. Эти трое относятся к нему так, будто он не попытался собственноручно и посредством своих последователей сжечь весь город к чёртовой матери и убить каждого из них троих там, на самом верхнем этаже башни "Vmeste", будто эти воспоминания были напрочь стёрты. Шины успокаивающе шелестят по асфальту, капли дождя барабанят по автомобилю, Игорь и Юля о чем-то спорят впереди, а Дима рядом что-то просматривает в телефоне. Хочется поверить в эту иллюзию спокойствия, хотя бы чуть-чуть забыть про предстоящий суд и не пересчитывать в голове смерти. Сергей прикрывает глаза и кончиком языка облизывает потрескавшиеся губы, ощущая слабый привкус запёкшейся крови.       — Разумовский! Не спать, почти приехали, — Игорь оборачивается к нему и ждёт, когда Сергей бросит в его сторону уставший взгляд, только после этого убеждается, что тот не задремал.       — Да оставь ты его в покое, ну в самом деле, Игорь, — Юля несколько секунд смотрит на Разумовского через зеркало заднего вида, а после возвращает всё своё внимание на дорогу.       — Я не сплю.       А хотелось. Глаза слипались, и внутри растекалась такая нега от этих коротких минут спокойствия, от этой иллюзии хоть какого-то порядка в жизни и голове Сергея. Было странно по-домашнему, непривычно, но это не ощущалось чем-то чужим и далёким. В какой-то момент автомобиль сбавляет скорость, заворачивает в тёмный, неосвещённый двор, залитый глубокими лужами в небольших пробоинах в асфальте, и совсем останавливается.       — Так, ну, — Игорь вновь поворачивается в сторону Разумовского и сталкивается с его растерянным взглядом. Оглядывается на Диму.       — А, да, — Дубин, словно опомнившись, протягивает Игорю толстую папку с бумагами и тем напечатанным извещением из суда, а после передает ему его кепку, которую недавно стянул с Сергея за ненадобностью. Голубые глаза рыжего затравленно наблюдали за перекочевывающей папкой с едва ощутимой нервозностью от осознания, что там его дело. — Тут всё, что ты просил, вообще всё, — уголки губ Димы приподнимаются в неловкой улыбке. — И я разделил всё закладками.       Майор в ответ лишь хмыкает с лёгкой улыбкой, благодарит Дубина, надевая кепку, и выходит из машины, обходя её и открывая дверь со стороны дёрнувшегося вдруг Разумовского. Взгляд того падает на Диму, который ободряюще похлопал его по плечу, а после он замечает успокаивающую улыбку Юли в отражении зеркала заднего вида. Всё кажется даже не таким уж печальным, когда он выходит из машины, Гром снова придерживает его за плечо, помахав на прощанье ребятам, и они вместе заходят в подъезд через страшно проскрипевшую дверь. Сергей даже не оглядывается по сторонам, когда они вместе поднимаются вверх по лестнице, песок с улицы под ногами шуршит при каждом шаге, а их общее дыхание отражается от стен, слишком громкое в этой кромешной темноте и тишине пустоты лестничной клетки. Словно ни на одном из этажей и вовсе не живёт ни человека: заполненные почтовые ящики, будто никто не забирает оттуда эти тонны макулатуры, сиротливо мигающая лампочка на верхнем этаже, в то время как остальные уже давным-давно перегорели, и истлевшие бычки от сигарет в жестяной банке заместо пепельницы на одной из ступенек.       Разумовский будто совсем уж позабыл, как выглядят обычные, жилые питерские дома, слишком привыкший к зашкаливающему уровню комфорта и автоматизации в башне "Vmeste". Осознание этого сваливается на его голову вместе с облупившейся побелкой с потолка, когда Игорь закрывает за ними ветхую входную дверь.       — Ну, не твой аквариум, конечно, но лучше, чем камера, — Гром неловко пожимает плечами, разуваясь и снимая кожанку с кепкой, косится секунду на побелку на рыжей макушке, но всё же решает промолчать об этом.       Разумовский не отвечает на комментарий и поднимает глаза, вглядываясь вглубь гостиной, вдоль и поперек заставленной мебелью, заваленной бумагами и целыми стопками книг, покрытых тонким слоем пыли; множество пустых кружек и чашек из-под чая облюбовали всевозможные горизонтальные поверхности; на стенах были расклеены листочки с короткими заметками и напоминаниями, но Сергей не уверен в том, что они не висят здесь по несколько месяцев, а то и лет. Всё внимание на себя перетягивало огромнейшее круглое окно, около которого расположились стол и немного потрёпанный диван. Разумовский засматривается и задумывается на несколько секунд, завороженно глядя на сверкающие огни ночного Питера где-то там, внизу. И не то чтобы он не наблюдал за этим каждую бессонную ночь в своей башне, но… здесь это ощущается иначе. Он неловко шагает за отправившимся на небольшую кухню Игорем, предпочитая держаться около него на незнакомой территории, и что-то внутри него вдруг начинает греться, когда тот кладёт папку документов на обеденный стол. Гром привёл его в свой дом? Разве Сергею не место за решёткой?       — Игорь, — Сергей гремит наручниками и заходит на кухню, взглядом следя на майором, заглядывавшим в навесные шкафы в поисках чего-то.       — М? — Гром задумчиво отзывается, что-то ворчит себе под нос и опускается на корточки, открывая уже несколько небольших нижних шкафов. — Я ищу, чем бы обработать твою… — майор вполоборота бросает взгляд на мнущегося Сергея и обводит указательным пальцем своё лицо, пытаясь подобрать слова для того, что он хочет сказать, — губу.       Сам прекрасно понимает, что одной обработкой разбитой губы там явно не обойдётся — у рыжего всё лицо в ссадинах, а тело под одеждой, он почти уверен, покрыто синяками и гематомами. Возможно, какие-то следы сражения уже сошли на нет, пока Сергей был в камере в участке, но большая часть синяков, скорее всего, сейчас только наливаются и расцветают, темнеют и начинают по-настоящему болеть.       — Я не об этом, — Сергей склоняет голову набок и чуть хмурит брови, думая о том, как бы задать вопрос. — Мы… у тебя?       Игорь, наконец, поднимается, ставит на столешницу потёртую бутылочку перекиси, на которой уже почти стёрлась этикетка, и полностью поворачивается в сторону Разумовского. Так не вписывающегося в интерьер квартиры.       — А ты догадливый, — Гром складывает руки на груди и кивает головой в сторону небольшого обеденного столика. — Падай.       Разумовский косится на стул и мнётся, после поднимая взгляд на майора и гремя наручниками за спиной. Разве он не собирается их снять?… Гром весело хмыкает, переставляет бутылочку перекиси на стол и идёт обратно в прихожую, чтобы в кармане своей кожанки найти небольшой ключ.       — Ты мне в наручниках больше нравишься, — доносится из прихожей, и Сергей стеклянным взглядом просто смотрит в пол, неловко стоя посреди тесной кухни в ожидании майора, на секунду показалось, что даже температура в помещении упала в его отсутствие. Игорь выходит из прихожей и возвращается на тускло освещённую кухню, подкидывая в руке ключ. В следующее мгновение оказывается у Сергея прямо за спиной, и тёплое дыхание заставляет рыжие пряди чуть колыхнуться, когда майор задумчиво понижает голос. — Тебя ни слышно, ни видно, — замок наручников тревожно щёлкает в наэлектризованной тишине между Громом и Разумовским, и те с грохотом падают на пол, разрезая плотное, почти физически ощутимое напряжение. Тёплые, немного грубоватые из-за оружия ладони майора касаются следов на худых запястьях Сергея. — И город в безопасности.       Нервный стук собственного сердца в ушах из-за бьющих в цель слов практически перебивает все остальные звуки для Разумовского, когда он весь подбирается и замирает, а взгляд его бегает по комнате, пока он часто моргает, как у него обычно происходит в моменты сильного волнения. Он сам не осознаёт, что именно эти слова так сильно его напрягают, как вдруг резко отстраняется и делает глубокий вдох, оборачиваясь на Грома и заглядывая ему в глаза. До этого грудную клетку словно сжимало тисками, а сейчас вдруг появилась возможность получить немного необходимого кислорода. Кадык Сергея нервно дёргается, когда он сглатывает, хмуря брови и в упор глядя на майора, параллельно растирая свои запястья — то ли в тщетной попытке избавиться от следов оков, то ли чтобы немного успокоить свои нервы чем-нибудь монотонным.       — Город и так в безопасности, — он сжимает губы, стараясь нормализовать дыхание и перестать глотать воздух так отрывисто и жадно, словно он до этого был скован не наручниками, а кандалами на шее. Сергей прячет свои голубые глаза за дрожащими, светлыми ресницами и, наконец, успокаивается, обмякая и падая на стул около небольшого обеденного стола, куда его парой минут ранее приглашал сесть хозяин квартиры. Его взгляд скользит к бутылочке перекиси и совсем небольшому кусочку ваты рядом, тут же стоят несколько пустых кружек с засохшими разводами остатков недорогого чая, сахарница, та самая толстая папка документов, которыми Дима занимался весь вечер, и будто бы нетронутая, толстая записная книга с чёрной ручкой, будто слишком новая для интерьера квартиры. Сергей сглатывает и затравленно смотрит на Грома, пройдясь кончиком языка по уголку потрескавшейся губы. — Почему ты меня забрал? Мне место там, — сиплый голос режет тишину, разбавляя звук разбивающихся об окна капель дождя.       Гром с ответом не торопится, тянется к перекиси, чтобы выиграть себе немного времени на подумать. Как всё преподнести Разумовскому по порядку? Как объяснить своё обдуманное и, на удивление, вовсе не импульсивное решение забрать его к себе до суда?       Стоит ли сказать, что он знает… о нём? О том, кто совершил все эти преступления руками Серёжи.       — Ты имеешь право на домашний арест перед заседанием суда, — голос Игоря вдруг бесцветный, но низкий, как обычно. Он открывает бутылочку перекиси и смачивает вату, делая максимально сосредоточенное лицо, потому как чувствует на себе внимательный взгляд голубых глаз. — Ну-у, вернее, мне пришлось немного помучаться с макулатурой, чтобы у тебя это право было, — Игорь переступает через себя и смотрит на Сергея в ответ. Действовать по уставу и уж тем более заниматься бумагами — нечто из ряда вон выходящее для Игоря Грома, неужели он настолько ответственно подошёл к этому решению, что был готов следовать правилам?       Разумовский хмурится, глядя на майора снизу вверх, когда тот стоял напротив него с ватой в руке.       — Мой дом не здесь.       — У тебя дома теперь вообще, считай, что почти нет, — в тон ему отвечает майор, и, пока Сергей не успел возмутиться, его грубая ладонь берёт рыжего за подбородок, осторожно настолько, насколько это может сделать кто-то такой топорный, как Игорь. Он замечает проблеск удивления в глубоких, голубых глазах, и тут же избегает их, опуская взгляд на разбитую губу Разумовского. Вблизи на его лице и вовсе будто не осталось живого места, всюду подтёки запёкшейся крови и ссадины. Не так должен выглядеть тот, кто, казалось, совсем недавно с оглушающим успехом презентовал обновление социальной сети собственной разработки. — Все твои счета, активы и акции заморожены, так что что будет с твоим имуществом, я пока без понятия, суд решит, — Гром ловит себя на мысли, что просто стоит и смотрит в никуда, держа в руке подбородок Разумовского, и сразу после этого чуть надавливает грубоватой подушечкой большого пальца, побуждая немного приоткрыть рот. — Так что пока у меня побудешь. Не курорт, но и ты уже не самый молодой миллионер.       — Ты мог меня там оставить, — бормочет Сергей немного неразборчиво из-за того, что Гром держит его подбородок, заставляя запрокинуть голову чуть вверх. Рыжий начинает думать о том, что ещё немного, и терпению майора придёт конец из-за его вопросов, но допытаться до истины хочется до дрожащих кончиков пальцев.       — Мог, но не оставил же. Хочешь — могу вернуть обратно, — Игорь прикладывает к разбитой губе Сергея смоченную в перекиси вату, и та сразу же окрашивается остатками крови, Разумовский тихо шипит от неприятных ощущений, снова нервно расковыривая кожу на большом пальце в попытке отвлечься, и морщит нос. У него на лице еле заметные пятна веснушек. — Терпи, злодей, — знает, что неприятно, но жалеть сейчас не собирается, и чуть давит чистой стороной ваты, продолжая собирать остатки крови и прочищать ноющую рану.       Сергей дёргает головой в сторону, уходя от прикосновения и выпутываясь из некрепкой хватки Грома на подбородке. Смотрит исподлобья и голос понижает, но звучит отчаянно непонимающе.       — Игорь, почему?       Майор начинает терять терпение.       — Да жалко мне тебя, Серёг, ну в конце концов!       Гром так и застывает с ватой в руке и поджимает губы, чувствуя, как в душе что-то мерзко скребётся, когда он краем глаза замечает, как Разумовский вздрогнул от резко повышенного тона.       — Слушай, тебя допрашивали, — майор вздыхает и начинает говорить тише, вкрадчивее, а после вновь замолкает, нарочито избегая внимательного, ощутимо напряжённого взгляда Сергея, следящего за каждым его движением. В моменте в рыжей голове проскакивает мысль о том, что он не помнит того, чтобы его допрашивали, Разумовский вообще почти не знает, как оказался в участке, и единственное яркое воспоминание — адски неудобная металлическая скамья, после сна на которой кости будто ломит до сих пор. Гром молчит, тянется к перекиси и смачивает второй кусочек ваты, хмуря густые брови. — Но с нами не ты говорил, — голубые глаза заглядывают в такие же голубые напротив, — а он.       Разумовский бледнеет. Кровь отливает от его точёного лица, и обычно светлая кожа будто становится совсем мертвецки прозрачной, ресницы его трепещут и глаза опускаются вниз, глядя куда-то в абсолютную пустоту; светлые брови страдальчески надламываются, а губы дрожат, когда он хочет что-то сказать, но не может выдавить из себя ни звука, кроме рваного дыхания. Всё вокруг исчезает, в ушах лишь стук собственного бешено заходящегося в ужасе сердца, и ему вновь начинает казаться, будто в лёгкие не поступает кислород и он вот-вот задохнётся насмерть. Он был рядом всё это время, не оставлял Разумовского в покое ни на секунду, вытворял все эти бесчинства, а теперь выясняется, что он говорил от лица Сергея на допросе. Он ощущает, как всё вокруг темнеет, как ужас охватывает всё его естество, ладони леденеют, а кончики пальцев начинают дрожать.       — Серый? Посмотри на меня, — строгий голос Грома пробивается до слуха рыжего словно сквозь толщу воды, пытаясь быть громче набатом стучащего в ушах сердца. Трепещущие ресницы Сергея распахиваются, и он взглядом шарит по всему помещению, немо глотая воздух ртом без возможности вымолвить хоть слово, а перед глазами всё плывёт и мутнеет. И сквозь эту муть и рябь единственное, что может заметить Сергей — тёмный силуэт где-то в коридоре, словно просто проходящий мимо. Всё начинает терять смысл, и ужас охватывает почти всё естество — он снова тут; был, есть и будет, просто позволил Разумовскому немного насладиться иллюзией покоя. — На меня смотри, говорю, — Гром постепенно начинает выходить из себя, но вовремя собирает себя по кусочкам, чтобы взять Разумовского за подбородок и приподнять его голову, стараясь поймать его бегающий в панике взгляд. Тонкие, холодные пальцы тут же обхватывают крепкое запястье майора, и Сергей с ужасом смотрит в глаза напротив.       — Он снова тут, — сипло, еле слышно шепчет рыжий и пытается отстраниться от хватки на своём подбородке, но он слишком обессилен и напуган, чтобы противостоять Грому. Его взгляд снова мечется и натыкается на силуэт, стоящий прямо позади майора, нависающий над ним, почти физически ощутимый рядом. Гостиная на периферии зрения темнеет, краски сгущаются, в ушах гудит безумно. Хочется кричать, но не получается даже прошептать хоть что-то, Сергей только чувствует, как крупные слёзы стоят в глазах, не смея пролиться, а губы дрожат.       — Сюда смотри, — ладонь на челюсти сжимается крепче, и у Разумовского нет выбора, кроме как сосредоточиться на глазах майора. Игорь смотрит на него напряжённо и серьёзно, но где-то на дне его светлых глаз плещется страх и искреннее непонимание того, как стоит действовать, но он хотя бы пытается создать для Сергея иллюзию контроля ситуации. — Нет тут никого, Серый.       Холодные пальцы на запястье Игоря резко разжимаются и Разумовский вздрагивает, высвобождаясь из хватки майора. Он резко опускает голову и сутулится, словно хочет вдруг стать совсем незаметным, крошечным и незначимым, грудь вздымается от тяжёлого дыхания, и он скручивается так сильно, что практически утыкается лбом в собственные худые колени. Светлые ресницы трепещут в попытке сморгнуть влагу позорных слёз, пока длинные рыжие пряди скрывают его лицо от немного растерянного взгляда Игоря, который вообще не имеет ни малейшего представления о том, как себя вести рядом с Сергеем в такие моменты. Сомнения о правильности его решения забрать рыжего к себе постепенно начинают закрадываться в его голову, но видя то, как Разумовский тяжело дышит и мелко дрожит, сидя прямо перед ним на его кухне, Гром понимает, что там, в участке, он бы уже на третьи сутки просто сошёл с ума. Насколько это выражение в принципе применимо к кому-то вроде него…       Некоторое время они просто молчат, Игорь не знает, чем себя занять, стоя напротив с совершенно обескураженным видом. Впервые за последние годы он чувствует себя настолько бессильным относительно помощи кому-то, кто буквально на расстоянии вытянутой руки. Он только собирается поинтересоваться у Сергея о его самочувствии, как тот вдруг подаёт голос первым.       — Можно в душ? — Сергей поднимает на Грома влажные глаза, и теперь они выглядят ярко-голубыми, чистыми и совсем немного затравленными.       Между ними вновь повисает неловкое молчание, нарушенное лишь бьющимися об окна каплями дождя и еле слышным тиканьем настольных часов на тумбочке.       — Да… — Игорь закусывает щёки изнутри, моргает пару раз и отводит взгляд в сторону, набирая в лёгкие побольше воздуха. — Да, там слева дверь, увидишь.       Сергей кивает пару раз и поднимает тяжелый взгляд в том направлении, в котором ему указал Гром. Внутри всё ещё клокочет что-то неприятное, дурное предчувствие и остатки тревоги, которая до такой степени знакома и свойственна Разумовскому, что уже плотно пустила длинные корни в самое начало его неспокойной души. Поджав губы, он поднимается со стула, и тяжёлой поступью идёт к ванной, такой необходимой сейчас.       — Вещи чистые там где-то лежат, не знаю, — Гром говорит в спину уходящего Сергея и отчего-то чувствует себя не в своей тарелке, глядя на него такого совершенно разбитого в своей квартире. — На полке, наверное, посмотришь сам.       Ответа не следует, но Игорь достаточно уверен в том, что Разумовский услышал его комментарий. Через пару секунд доносится его усталый голос:       — У тебя нет двери в туалет?…       Майор никак не отвечает на этот риторический вопрос, поэтому Разумовский просто открывает до ужаса скрипучую дверь в ванную комнату, наконец оказываясь в относительном одиночестве. Одиночестве, относительно его мыслей и неразборчивого шёпота в голове. Сергей не хочет сталкиваться со своим отражением в запятнанном засохшими каплями воды зеркале над старенькой раковиной со ржавым смесителем, поэтому, опустив глаза в пол, снимает рубашку и брюки из грубой ткани, которые ему предоставили в полицейском участке. Видит свои острые колени и худые ноги, усыпанные многочисленными синяками, и задерживается на них взглядом, заворожённо надавливая на крупную, налитую гематому на бедре. Боль немного приводит в чувства, и Сергей шипит сквозь стиснутые зубы, жмурясь, но чувствуя извращённое удовлетворение от неприятного ощущения — значит, живой; значит, это всё происходит с ним наяву, он дышит и чувствует, голова работает, а тело полноценно функционирует.       Горячей воды нет, но, возможно, оно и к лучшему — отрезвляет, пусть в первые минуты от холода стучат зубы. Сергей пустым взглядом смотрит на ржавый смеситель, пока ледяные капли смывают кровь с его рыжей макушки и вымывают лишние мысли из гудящей головы. Пустой взгляд следит за тем, как мутные кровавые разводы сгущаются у него под ногами, а после скрываются где-то в глубине слива; шум воды эхом отражается от плитки, когда Разумовский лениво смывает с себя остатки этого выматывающего физически, и ещё больше ментально, дня. Что вообще его ждёт в ближайшем, обозримом будущем? Несколько дней бок о бок с майором полиции в его потихоньку разваливающейся квартире, суд, а после тюрьма и… всё? На секунду в рыжей голове проскакивает чуть высокомерная мысль, за которую он позволяет себе зацепиться — разве такого конца заслужил Сергей Разумовский? Его место не здесь, не в этой ванне с ледяной водой, не на верхнем этаже покрытой граффити многоэтажки — его место в башне "Vmeste", где он мог творить, думать и созидать, создавать что-то, что сделает жизни людей чуть лучше, бессонными ночами любоваться огнями своего любимого, родного города. Где он просчитался?       По коже Сергея проходит холод, и вовсе не от ледяной воды. Он резко оборачивается, словно кто-то стоит у него за спиной, и долго смотрит в стену, прислушиваясь к окружающим его звукам. Достаточно. Он вслепую шарит рукой по смесителю позади себя и выключает воду, оставаясь в тишине; выбирается из ванны и сталкивается со своим отражением: блеклые голубые глаза смотрят на него в упор, усталые и совершенно потерявшие блеск надежды на лучшее; под глазами залегли тяжёлые тени, так выделяющиеся на фоне мертвецки бледного лица; несколько ссадин, продольная царапина на выраженной скуле и обработанная Громом разбитая губа. Казалось, даже рыжие волосы потеряли свою яркость и контрастность с аристократично светлой кожей, став совсем блеклыми — влажные рыжие пряди беспорядочно ниспадали, теперь хотя бы чистые, а не с запёкшейся кровью на кончиках. Неприятно. Сергею не хочется видеть себя таким, не хочется допускать хотя бы мысль о том, что теперь он выглядит так, будто у него отняли все жизненные силы, безжалостно украли и растоптали желание двигаться дальше и творить. Он упирается ладонями в старенькую раковину, подаётся корпусом вперед, едва не утыкаясь в зеркало лбом, и смотрит, смотрит, смотрит. Не на себя, а себе в душу.       На языке лишь вкус горечи. И от него начинает подташнивать. Кадык дёргается, когда Разумовский видит в отражении тень позади себя, мурашки бегут по позвоночнику вниз к копчику, и он тут же оборачивается, не видя никого. Напротив него только несколько полок, забитых каким-то хламом и, видимо, свежей одеждой, о которой говорил ему Игорь. Сергей на секунду испытывает лёгкое смущение от того факта, что майор буквально спасает его из редкостного дерьма лишь по доброте душевной: рыжий временно живёт в его доме, будет, судя по всему, есть его еду, спать там, где он ему велит, он принимает душ в его ванной и теперь носит его одежду — он чувствует себя должным по гроб жизни. Выбор был скудным, потому Разумовский натягивает первую попавшуюся безразмерную футболку серого цвета с каким-то принтом, связанным с полицией, — видимо, такие были подарены всему отделу на какой-то служебный праздник, — и единственные, которые были на полке, спортивные штаны. Немного великоваты, но, затянув шнурок на поясе, было вроде вполне сносно; в целом всё не так плохо, разве что острые ключицы было никак не скрыть за растянутым воротом.       Капающая с кончиков рыжих волос вода оставляет темнеющие, влажные пятна на светло-серой футболке, когда Сергей выходит из ванной комнаты и, чувствуя себя немного неловко, плетётся на кухню, где Игорь, переодевшийся в домашнюю одежду, разливает кипяток из старенького чайника по только что вымытым кружкам. Уже начинает светать, и мягкие лучи солнца едва пробиваются сквозь плотные облака над Питером, заливая мягким золотисто-розовым цветом квартиру майора через огромное, круглое окно.       — Как самочувствие? — Игорь через плечо оглядывается на непривычно домашнего, застенчиво мнущегося на месте Разумовского, и взглядом проходится по одежде, которую тот выбрал в ванной.       Сергей неопределённо качает головой и бормочет тихое «порядок», проходясь кончиком языка по сухим губам и усаживаясь на стул, на котором сидел, когда Гром обрабатывал его разбитую нижнюю губу. Он шарит взглядом по столу: толстая папка с документами пропала, а рядом со словно нетронутой записной книжкой и сахарницей стояла вазочка с овсяным печеньем. Разумовский подтягивает к себе на стул одну ногу и укладывает подбородок на острую коленку, украдкой наблюдая за Игорем, убирающим жестяную банку со старыми чайными пакетиками на верхнюю полку в навесном шкафчике, жалобно скрипнувшим деревянной дверцей. На столе перед Сергеем появляется кружка с горячим, дымящимся чаем, а напротив — точно такая же.       — Чай, печенье — всё твоё, ешь, — Гром еле ощутимо, даже как-то аккуратно хлопает поникшего Разумовского по плечу, хотя голос его звучит устало и безразлично, и уходит вглубь квартиры.       Сергей тут же подбирается, и провожает его взглядом.       — А ты?…       — Постелю тебе пока на диване, ешь давай, — Гром открывает скрипучую дверцу большого шкафа, держащуюся на петлях лишь на добром слове, и ищет там какой-нибудь комплект постельного белья поприличнее из всех немногочисленных вариантов. Выбирать почти не приходится.       Несколько секунд Сергей наблюдает за спиной Игоря, ищущего что-то в шкафу, а после отворачивается к столу, вновь укладывая острый подбородок на колено и утыкаясь взглядом в горячий, дымящийся в кружке чай. Обычно, Разумовский разбавлял кипяток холодной водой в точно выверенной для себя пропорции, но на его взгляд он уже и так слишком сильно пользуется внезапной, неловкой, но искренней добротой Грома, поэтому капризничать в его доме из-за своих прихотей будет чересчур нагло, а рыжий для такого по природе своей был слишком скромным и благодарным даже за немногое, что имел и что ему давали. Холодные пальцы тянутся к небольшой вазочке с овсяным печеньем с шоколадной крошкой, и то оказывается, грубо говоря, дубовым; рыжий разламывает одно печенье на две половинки, оставив одну в вазе, и крупные крошки осыпаются в тарелку. Это было для Сергея чем-то из детства в этот момент, прямиком из приюта: делить затвердевшее печенье на кусочки, макать в повторно заваренный горячий чай из пакетика в ожидании момента, когда шоколад немного растает, а печенье вновь размякнет, и только потом кушать.       — Не заснул ещё? — Через какое-то время Гром наконец усаживается напротив Разумовского, заглядывая в свою кружку, — чай не дымится, почти совсем остыл, — и берёт из тарелки вторую половинку овсяного печенья, которую там оставил рыжий, макает в чай и откусывает. — Это что, мой блокнот? — Гром приподнимает одну бровь и жуёт печенье, делая глоток еле тёплого чая и наблюдая за тем, как Сергей что-то увлечённо конспектирует в записной книжке, что лежала всё это время на обеденном столе.       — Да, твой, — глухо отзывается Сергей через несколько секунд, не отрываясь от своего занятия и перелистывая на следующую чистую страницу. Игорю приходится прищуриться и чуть податься корпусом вперед, чтобы разглядеть на белоснежной бумаге аккуратно выведенные чёрной ручкой цифры и символы, рядом с которыми иногда располагались какие-то пометки аккуратным, читабельным почерком. — Своего у меня уже ничего не осталось, ты же сам сказал, — Сергей вдруг поднимает взгляд на майора и задумчиво прикусывает кончик ручки зубами, ногой он всё ещё упирается в край стула, а его подбородок покоится на острой коленке, рыжие волосы были уже не такими мокрыми, а лишь слегка влажными, но собирались крупными прядями и спадали на лицо Разумовского. Он поджал губы и пару раз моргнул светлыми ресницами, склоняя голову набок. Его кружка была пустой. — Нельзя?       — Ну, можно.       Гром пожимает плечами и озадаченно отправляет в рот последний кусочек печенья, запивая его остывшим чаем. Всё равно он месяцами перекладывает этот блокнот из угла в угол в редкие моменты уборки, ничего туда не пишет да и не то что бы планирует, так что пожертвовать его Разумовскому для его записей было вполне неплохо. Сергей вновь утыкается взглядом в записную книжку, но ничего не пишет. Он просто молча смотрит туда и нервно трясёт ручкой, кусая обветренные губы и завешивая своё лицо рыжими прядями, скрываясь от майора.       — Игорь, — голос Сергея звучит почти убито, когда он зовёт Грома, но продолжает упорно прятать от него взгляд в блокноте. — Сколько мне дадут?       В ответ Игорь молчит, хлюпает чаем и ставит кружку на стол, разрезая физически ощутимую тишину. Его задумчивый взгляд скользит к окну — на улице уже почти совсем утро, дождь стих и даже тучи, на удивление, рассеялись, уступая место мягким лучам солнца, облизывающим углы домов и исторически значимых объектов, заглядывая в большое окно в квартире Грома. Он закусывает щёку изнутри и отчего-то чувствует себя виноватым от осознания того, что ему придётся сказать Сергею что-то… такое. Придётся быть откровенным, он уже знает правду и Разумовский тоже вполне имеет право узнать, как будет решаться его судьба на суде уже на следующей неделе. Тешить его обнадёживающими глупостями было бы очень не в духе рубящего с плеча Игоря.       — Без обид, Серый, но… таких, как ты, обычно приговаривают к принудительному лечению.       Что-то в душе Игоря противно скребётся и почти воет, когда он видит, как пальцы Сергея крепче сжали ручку, а голова совсем опустилась, острые плечи поникли и тяжёлый вздох сорвался с губ. Разумовский догадывался, но хотел убедиться, вдруг подняв на майора взгляд: брови сведены к переносице, голубые глаза вопросительно заглядывают в голубые напротив и сейчас для Грома Сергей больше похож на брошенного кота. И от этого душа ноет пуще прежнего, когда тёплое утреннее солнце мягкими тенями и деликатными бликами ложится на его лице, подсвечивая мелкие пятна веснушек и заставляя рыжие пряди стать чуть ярче и насыщеннее.       Поджав губы, майор почти не может выдержать этого взгляда. Обычно стойкий, прямолинейный и иногда даже грубоватый, сейчас он просто распадается перед Сергеем на кусочки.       — В дурку, Серёж, — майор пытается сказать это как можно осторожнее, но выпаленную прямо в лицо правду вряд ли можно преподнести аккуратнее, чем он уже это сделал. Даже его обычное "Серёг" и "Серый" вдруг стало более деликатным "Серёж". Гром смотрит в глаза Разумовского и долго молчит, пытаясь определить реакцию рыжего, чтобы понять, стоит ли ему продолжать. Напряжение растёт, и он вдруг тяжело вздыхает, складывая руки на столе. — Я же говорил, что на допросе был, ну, не ты… вернее, ты, но второй. В общем, он оправдал тебя в глазах тех, кто был причастен к процессу, поэтому я тебя забрал к себе, просто как-то, не знаю, проникся. Но суд объективен и там ты — преступник.       Сергей невидяще смотрит перед собой: вроде на Игоря, а вроде и буквально сквозь него, сжимая в одной руке чёрную ручку, а холодными кончиками пальцев другой постукивая по исписанным страницам блокнота. Общая картина происходящего только теперь потихоньку начала складываться в рыжей голове: раз Птице удалось донести до такого далёкого от понимания подобных вещей Грома тот факт, что сам Сергей, тот, который в казино предлагал любую помощь и смотрел на Игоря такими честными глазами, был едва ли причастен ко всему содеянному, то это означает, что и Юля с Димой обо всём знают. Поэтому его окружили пониманием и принятием, поэтому его забрали из участка, поэтому он больше не чувствует, чтобы от майора исходила такая ненависть к нему.       Но это не спасёт его в суде, да он и не уверен, что в этом спасении нуждается. Если безопасность его любимого города приравнивается к его заключению в психиатрической больнице либо за решёткой — он готов к этому, готов пожертвовать одной своей жизнью ради спасения многочисленных жизней других людей. Он достаточно жертвенен, когда дело касается того, что он искренне любит и чем дорожит его большое сердце.       Губы Сергея растягиваются в слабой, еле заметной улыбке и трещинки на них отдают лёгкой болью, когда он вновь опускает взгляд в записную книжку. На удивление тремор прошел и чёрную ручку Разумовский держит спокойно и уверенно, продолжая вести свои записи в блокноте Игоря. Под его хмурым взглядом.       — Серый? Ты даже не скажешь ничего? — Гром подаётся корпусом чуть вперед, опираясь на сложенные на поверхности стола руки, и прищуривает глаза, заглядывая в записную книжку.       — Например? — Локтем одной руки Сергей упирается в стол и кладёт голову на ладонь, продолжая неторопливо вести записи и не останавливаясь ни на секунду, будто он до мельчайших деталей наизусть знал, что писать, а не придумывал находу. — Что я должен сказать, если всё уже решено? Мои слова больше не решают.       Липкий холод бежит по позвоночнику Игоря, странное и до жути дурное предчувствие в моменте селится прямо в его груди, замедляя дыхание и заставляя нервно поджать сухие губы. Взгляд поднимается с записей Сергея на его рыжую макушку — пряди будто нарочно скрывают его лицо.       — Серый, посмотри сюда, — Игорь понижает голос и склоняет голову, будто пытается найти глаза Сергея, скрытые отросшей чёлкой. В ответ абсолютно никакой реакции, и майор начинает думать о том, что его предчувствие появилось далеко не просто так. — Приём, Разумовский.       Игорь принимает решение окончательно влезть в чужое личное пространство, и его ладонь тянется к Сергею, к его волосам с намерением убрать тяжелые пряди с лица, но… Разумовский опережает его и поднимает голову, взглянув на Грома: потрескавшиеся губы растянуты в сытой ухмылке, практически усмешке, черты лица вдруг стали точёными, а солнце теперь оставляет не нежные блики на коже, а ложится грубыми, резкими тенями, заставляя янтарные глаза буквально светиться.       Рука Грома так и замирает на полпути к рыжим волосам, после чего он отстраняется и весь вдруг подбирается, взгляд его мгновенно холодеет и всё тело напрягается, когда он в упор смотрит на Птицу.       — Да что ж ты будешь делать…       — Не рад меня видеть? — Птица делает наигранно разочарованный голос и жалобно надламывает брови, качая головой, тем самым изображая театральную тоску. — Ой, ну ничего, у тебя ещё будет время соскучиться, — мечтательный вздох срывается с губ, выражение лица так же быстро сменяется на лукавый прищур глаз и довольную ухмылку, когда Птица прикусывает кончик корпуса ручки, не сводя глаз с майора. — Игорь, будь так добр, не отвлекай меня, пока я пишу, — Птица поднимает голову с ладони и садится прямо, чтобы поравняться с враждебно настроенным Громом и интригующе понизить голос. — Между прочим, для тебя стараюсь.       — Я тут ещё причём? — Игорь следит за каждым действием Птицы цепким взглядом, хмурит брови и глядит исподлобья. В его глазах нет того тепла и понимания, с которыми он смотрел на Сергея.       — Всё-то тебе расскажи, — Птица укоризненно качает головой. — Просто небольшая инструкция для тебя на будущее, — рыжий задумчиво выводит круги в воздухе кончиком ручки.       Внутри Игоря всё начинает закипать и клокотать от одного только взгляда в эти янтарные глаза, глаза того, кто не побрезговал собственноручно жечь его, Грома, город, отнимать чужие жизни без зазрения совести и вершить чужие судьбы без какого-либо права на это. Поддаться своим эмоциям и навредить прямо сейчас Птице — означает навредить самому Серёже. А Серёжа ни в чём не виноват.       — Что за инструкция? — Грому приходится приложить значительное усилие, чтобы сейчас спокойно усидеть на месте, сжав кулаки и сдержав внутри себя поток злости и досады. Его решительный, но немного озадаченный взгляд бегает по бледному лицу Птицы. — Я не понимаю…       Самодовольный смешок прорезает тишину.       — Сейчас ты ничего и не должен понимать, поймёшь потом, — Птица качает головой, усаживается на жалобно скрипнувшим стуле поудобнее и крутит ручку между пальцев, задумчиво проходясь взглядом по аккуратным записям, которые до этого делал Сергей: он сумел вручную вписать в блокнот несколько кодов собственной разработки, буквально зная наизусть каждую цифру и символ, подробно написал специально для Игоря, когда, где и при каких обстоятельствах ему понадобятся все эти записи, прекрасно осознавая, что самого рыжего рядом не будет, ведь он будет заключён. Игорю придётся справляться самому, ориентируясь на его инструкции.       — Но…       — Слишком много вопросов, Игорь, я уже устал от тебя, — Птица качает головой и немного морщит кончик веснушчатого носа в точно такой же манере, как это делал Сергей, когда Гром обрабатывал его разбитую губу. — Повторяю ещё раз, ты обязательно поймёшь, когда тебе понадобятся эти инструкции. Не сейчас и, поверь мне, очень нескоро, но поймёшь и вспомнишь даже сквозь года, — янтарный взгляд буквально прожигает дыру в душе майора, и по спине Игоря бегут липкие мурашки, когда он чувствует напряжение во всём теле от этого пробирающего до костей взгляда. — Но это всё потом, а пока… — Птица беззаботно подхватывает со стола пустую кружку, из которой пил Сергей, — будь другом, сделай ещё чаю, майор.