Ржавчина на запястьях

      Пошёл бы он ко всем чертям, этот Коля. Слишком много времени прошло с тех пор, как Фёдор позволил себе дать слабину и пустить этого психопата в свою душу, о существовании которой многие частенько задумывались. Жалел ли он?       Было ли что-то настоящее в этих мертвенных уставших глазах? Гоголь был просто удобным для Достоевского. Никакой любви со стороны Фёдора, лишь холодный расчёт, который тот сумасшедший человек медленно растапливал, превращая все барьеры в лужу грязной воды.       Худая фигура русского склонилась над стеклянным столом, костлявые пальцы упирались в холодную поверхность, а острые локти легко дрожали. Фёдор незаинтересованно смотрел на дно стакана, в котором остался только чуть подтаявший лед. Это только первый стакан, жидкость из которого уже успела впитаться ядовитой горечью в бледные губы. Мерзкое чувство на языке, хочется поскорее смыть это, остаться чистым и безгрешным. Почему нельзя смыть Колю проточной водой? Как какую-то грязь. Одним простым движением. Забыть, перечеркнуть, убрать. Фёдор не хочет привязываться, хоть и понимает какой-то частью сознания, что уже давно привязан ржавой цепью, испачканной в кровь. А рядом только высокая фигура с неизменно счастливым лицом, стягивающая цепь сильнее, заставляющая лёгкие рваться, кашлять кровью, но не кричать. Достоевский не был тем, кто стал бы кричать. Он не мог выкинуть цепь, мог только лишь взять её в свои руки, чтоб надеть холодный заржавевший ошейник на тонкую шею Николая. И Фёдор предпочитал контролировать, держать власть, поэтому хватался за эту цепь и тянул на себя, заставляя Николая чувствовать всю боль любви господа.       Да, именно так. В глазах Гоголя Фёдор был Богом. Тем самым невесомым существом, за которым хотелось следовать, которому как будто бы необходимо было отдать всего себя, посвятить всю собственную жизнь именно ему. Быть всегда рядом с ним, пусть это и было больно. Квартира Николая превратилась со временем в ненормальный склад медикаментов и алкоголя. Гоголь просто не хотел понимать причину боли, скребущуюся под ребрами, царапающую грудную клетку, сдавливающую горло. Он просто слепо верил и отдавал все свои силы туда, в эти ледяные болезненно-худые руки, которые цепко держали и сжимали еле бьющееся сердце.       Николай бесконечно и очень сильно любил, а Фёдор нуждался в человеке, который будет готов ради него на всё.       Вода, льющаяся из крана, холодная и отрезвляющая, но она не способна смыть усталость и тоску с этого лица. Фёдор даже не моргает, когда входная дверь открывается. Он смотрит в зеркало, на своё отражение, пытаясь уловить в нём хоть что-то, найти хоть какой-то ответ, понять, что можно было бы сделать. Эти отношения отравляли, путали рассудок. Достоевский начал выпивать, чтоб не думать обо всём происходящем по вечерам, а Гоголь плотно подсел на визиты ко врачу и постоянно таскал с рабочими документами бумажки с рецептами, на которых непонятным почерком красовались сложно выговариваемые названия препаратов. Было такое чувство, что психиатр просто травит Колю, медленно убивая в нём всю радость. Но Фёдор понимал, что травят Гоголя далеко не медикаменты, а он сам. Достоевский был тем ядом, что тёк по венам Николая. И от него не было противоядия.       - Ты не поднимал телефон, - тихий голос, его почти не слышно из-за льющейся воды. – Я беспокоился, поэтому пришел.       Фёдор не поворачивается, но смотрит на стоящего в дверях через зеркало. В последнее время Николай сам не свой. Синяки под глазами, ярко выделяющиеся острые скулы, которые будто бы с трудом обтягивает тонкая молочная кожа. И покрасневшие глаза, в которых нет практически ничего, кроме щенячьего повиновения и отчего-то наворачивающихся слез. Достоевский коротко сглатывает и наконец поворачивается к Николаю, прижимаясь к раковине спиной и упираясь руками в её края. Капли все еще текущей под сильным напором ледяной воды попадали на сжимающие керамическую поверхность пальцы, мешая забыться и полностью сосредоточиться на нежданном госте. Николай оказался рядом слишком быстро, с усилием прижав к себе худое тело, и коснулся носом чёрной макушки, вдыхая полной грудью. Гоголь полностью игнорировал просочившуюся вместе с ароматом острую боль, которая резала легкие, ведь запах шампуня, которым пользовалась Его Любовь, действовал как точечное обезболивающее. А Фёдор молчал, глядя куда-то сквозь.       Тишина разрывалась лишь тиканьем настенных часов, что были почти единственным тёмным пятном на светлой кухне. Фёдор сидел на стуле, что был поставлен Николаем напротив окна. В темнеющей глубине улицы искрился белыми пылинками умиротворяющий снегопад, что словно скрывал грешную землю невинным серебряным покрывалом. Не было видно людей, лишь только ночной город, окутанный сонной заботой зимы. Фёдор смотрел в окно молча, делал медленные и крупные глотки, а его лицо ничуть не изменялось, пусть напиток и не был самым приятным на вкус. Николай, что стоял позади, медленно расчёсывал тонкие смольные пряди, наслаждаясь их шелковой мягкостью. В какой-то момент он остановился и положил свои теплые ладони на хрупкие холодные плечи Фёдора, не получив абсолютно никакой реакции взамен. Николай поджал губы и опустился к возлюбленному, касаясь его щеки своей, мокрой и солёной от текущих по ней слёз. Достоевский помедлил какое-то время, а затем провел рукой по второй, также влажной, щеке.       - Все хорошо. Сегодня ты хороший мальчик, - произносит своим леденящим душу голосом Фёдор, не поворачивая головы. Он медленно растирает пальцами солёную влагу по коже, но будто бы совсем не в попытке вытереть чужие слёзы.       Николай выпрямляется, чтоб обойти сидящего и, терпеливо и медленно раздвинув его ноги, присесть на пол между ними. Он опускает влажную щёку на чужое бедро и поднимает взгляд, полный слез, на лицо, что не выражает ничего, кроме всепоглощающей скуки и усталости.       - Федь, ты очень красивый, - совсем тихо, почти шёпотом, и со всхлипом. Длинные пальцы Николая с нежностью оглаживают обтянутые жёсткой тканью брюк бёдра, а горячие слёзы продолжают нескончаемым потоком течь из глаз. Кожа на щеках уже начинает пощипывать от большого количества соли, но Николай смотрит в лицо своего Бога, редко и медленно моргая. И Фёдор упивается властью над этим человеком, с большим наслаждением разглядывая каждую новую слезинку. Рука Достоевского недолго гладит Гоголя по волосам, а после грубо хватает за косу, чтоб дернуть на себя. И он послушно привстает, оказываясь близко-близко к возлюбленному лицу. Солёные губы касаются горько-ядовитых, дарят ласковый поцелуй, но не получают в ответ ничего, лишь пальцы, натягивающие длинную косу, причиняют тянущую боль, которую Гоголь не замечает. Он чувствует лишь мягкость чужих губ, сладкий аромат Его волос и кожи. И пленяющий взгляд этих мертвенных глаз, которые Фёдор не закрывает даже в момент поцелуя.       Спальня встречает томным полумраком, ведь полной тьме мешает оставшийся включённым на кухне свет. Но Николаю нет до этого никакого дела, он несёт своего Бога на кровать, ведь не хочет, чтоб тому было некомфортно и больно на столе или на полу. Фёдор, оказавшись на мягкой кровати, медленно расстёгивает пуговицы на своей рубашке, глядя на Николая совершенно спокойно, впитывая чужие эмоции, высасывая их, словно вампир. Николай перехватывает чужие хрупкие запястья, наклоняясь и прижимая их к своему лицу, влюблённо целует каждый палец, чтоб в итоге отпустить. Николай целует шею, пытаясь согреть это холодное тело своей любовью и лаской. Заботливые руки блуждают по телу, умело касаясь там, где Фёдор любил больше всего. И он, Фёдор, выгибается под чужими прикосновениями, наконец закрывая глаза. Николай наслаждается каждым неровным вздохом и несдержанным тихим полустоном. Медленно раздевает любимое тело, целуя везде, где только достает, а Достоевский отдаётся в эти умелые руки и губы, начиная реагировать всё теплее, прижимаясь всё ближе, сжимая светлые волосы на затылке.       Со слегка покрасневших искусанных губ срывается первый стон, когда чужие длинные пальцы задевают что-то внутри, заставляя всё тело Фёдора вздрогнуть, словно от удара током. Он вытягивается, выгибается, демонстрируя поразительную гибкость. И Гоголь хотел бы думать, что он был единственным, кто видит Достоевского таким. Он пачкает влажными поцелуями живот Фёдора, любовно целует выпирающие косточки, легко прикусывает внутреннюю сторону бедра, продолжая растягивать пальцами дрожащее тело под собой.       Фёдор никогда не просил, да и не нужно было просить, ведь Гоголь всё видел и сам. Видел, когда необычного цвета глаза, обрамлённые намокшими обычно пушистыми ресницами, заволакивало ленивой пеленой желание. Но эти глаза не становились более тусклыми, напротив – только в такие моменты можно было увидеть в них яркое мерцание. Николай уверен, что в человеке перед ним нет ни единого недостатка. Эта молочно-белая кожа, натягивающаяся на особенно выпирающих ребрах, когда Фёдор выгибался в спине, очаровывала и слепила. Эти губы, пересохшие от частого дыхания и покрасневшие от поцелуев, манили. Эти поджимающиеся от удовольствия пальчики на ногах вызывали только тёплые чувства. От сладкого аромата этой кожи голова шла кругом, а эти глаза, не терпящие неподчинения, ставили на колени не только самого Гоголя, но и всю его душу, заставляли преподнести собственное сердце на блюдечке. И Николай считал это не проблемой, а благословением, отдавая себя всего Демону. И Фёдор забирал всё до последней капли, пожирая и истощая, мучая и мучаясь, но в то же время наслаждаясь. Он умудрялся тянуть эту эфемерную цепь на себя даже сейчас, лёжа снизу, принимая.       Нескончаемый поток мерзостно-горьких слёз Николая заканчивался только в те моменты, когда он видел на лице Фёдора наслаждение или еле различимую улыбку. Ведь только тогда Николай казался себе нужным и важным для единственного человека во всём этом порочном мире, которого он видел. Видел чистым, невинным и незапятнанным, даже после всего, что им пришлось пройти вместе или поодиночке.       Фёдор же совсем не думал о чужих слезах в такие моменты, ему совсем не было это важно. Он получал то, что ему было нужно. Обнимал за шею, прижимаясь сильнее, чтоб лучше чувствовать всё, что происходит внутри. Гоголь всегда был бережным и внимательным, ещё ни разу он не заставил Достоевского почувствовать боль или заплакать от неё, когда они оба были в постели. Коля брал нежно и чувственно, уделяя всё своё внимание партнёру, который, напротив, больше думал о себе. И это не казалось им обоим странным, всё будто бы так и должно было быть, словно иначе и не бывает.       После всего они вновь молчат, слушая лишь приходящее в норму дыхание друг друга и свист ветра за окном. Фёдор смотрит в потолок, лёжа все так же на спине, а позже наконец закрывает уставшие глаза. Гоголь ещё долго целует бледные узкие плечи и выпирающие ключицы, пока наконец не услышит, что возлюбленный уснул. Эту ночь они проведут вместе, потому что Достоевский немо разрешил этому быть. А рядом со своим Богом Николай забывает о таблетках и неугомонной боли в груди. Если Фёдор рядом, если они вместе, то всё хорошо.       Пусть это всего лишь сопливая сладкая иллюзия, но Гоголь давно в ней потерялся и не хотел признавать, что ничего уже больше никогда не будет в порядке.