Может, мы где-то даже осторожны

Юля: Вылетаю, скоро буду

Марк:

Тебя встретить?

Если сможешь оторваться от созерцаний местной архитектуры, то было бы здорово)

Еду

***

      — Привет, — с улыбкой приветствует его Юля, украдкой целуя мужчину в губы и протягивая ему ручку чемодана.       — Как давно я тебя не видел, — улыбается в ответ Марк, приобнимая её за плечи и уводя к ожидающему такси.       — Всего пару дней, — смущённо улыбается она.       — Целых пару дней, — поправляет её мужчина.       Паршута бросает на него короткий взгляд, полный смущения и восторга, но на реплику ничего не отвечает, лишь молча прижимается ещё ближе, позволяя расслабиться: вместо суеты с вызовом такси, его поисками с волочащимся за спиной чемоданом она со спокойной душой садится на заднее сидение ожидающей машины, пока Марк помогает водителю убрать её вещи в багажник, хотя мог сейчас нежиться в номере под одеялом и смотреть сны.       — Я соскучилась, — шепчет Юля, уложив голову на плечо Марка, стоило ему сесть рядом и пристегнуть ремень безопасности.       — Я тоже, — тихо отзывается он, переплетая их пальцы, когда такси стартует с места.       Пулковское шоссе привычно сковывается утренними пробками — несмотря на утро воскресенья автомобилей всё равно слишком много, — позволяя Юле и Марку чуть дольше побыть наедине после непродолжительной разлуки. Салон машины окутывает умиротворенная тишина, нарушать которую водитель не решается, периодически искоса поглядывая на пассажиров на задних сидениях. Паршута прикрывает глаза — ощущение потерянности от недосыпа не отступает ни на минуту после выхода из самолёта — и протяжно зевает.       — Не выспалась? — учтиво и, скорее, риторически спрашивает Марк, потому что по красным слезящимся глазам девушки всё становится ясно — не факт, что она в принципе нормально ложилась спать. Но он всё равно получает ее неразборчивое мычание под самым ухом вместе с ерзаниями в поисках наиболее удобной позы, — укладывайся давай, а то вертишься тут как уж на сковородке, — мягко улыбается Тишман, аккуратно проводя рукой по шелковистым светлым волосам и оставляя где-то в районе виска нежный поцелуй.       В дороге всё сливается в один большой ком, изредка разделяемый зелеными кронами вместе с бело-лавандовыми лепестками ароматно цветущей сирени. Машина неторопливо рассекает центр Северной столицы, по пути собирая все светофоры на Садовой.       — Ю-ю-юль, — тихий шепот у самого уха и теплые поглаживания по ладони заставляют открыть глаза, которые встречаются с голубыми напротив, — мы почти приехали. Вещи закинем и, может, сходим поедим? — обращает взгляд на экран блокировки, где стоит их совместная фотография с Юлиного дня рождения, — время еще есть.       — Угу, — снова бормочет девушка, не разделяя жизнерадостного настроя Тишмана, который, как он сам утверждает, напитывается энергией города уже четвертый день. Судя по его поразительной для десяти утра бодрости, напитка проходит успешно. — До заселения ещё полтора часа, я вещи у тебя пока оставлю, ладно?       — Конечно, можешь вообще не заселяться — туристический сбор платить не будешь, — шутит мужчина, пытаясь поднять ей настроение хоть как-то. Сведенные в непонимании только что сказанного брови заставляют объяснить происходящее, — здесь тоже теперь его ввели, сто рублей в день, представляешь?       — От такой суммы я не обеднею, конечно, — усмехается кареглазая, — но куда приятнее засыпать рядом с тобой, чем одной, — хитро добавляет она, прищуриваясь, — сказку мне там на ночь расскажешь, колыбельную споешь, — мечтательно тянет Юля, игриво накручивая прядь волос на палец и с вызовом бросая взгляд на мужчину.       — Хоть десять, ну ты — лиса, — шепчет Марк, пряча ее в своих крепких и, кажется, всеобъемлющих объятиях. Становится как-то очень легко и тепло от такого близкого нахождения этой кареглазой бестии.       — Не лиса, а змея, хватит путать, — шутливо ворчит Паршута, стараясь подавить зевок.       Дорога до отеля и завтрак в ближайшем ресторане проходят для Юли как-то отстраненно и туманно: она до сих пор не может раскачаться и прийти в себя после нескольких дней неполноценного сна. Кажется, что ее даже немного пошатывает в разные стороны, когда та встает из-за стола. На лице поселяется полное непонимание происходящего вокруг, а движения становятся чуть заторможеннее.       — Может приляжешь нормально в номере? Ты прям совсем расклеиваешься, — аккуратно предлагает Марк, когда они держась за руки, направляются обратно в отель по улицам постепенно просыпающегося города.       — Сколько времени? — артистка поднимает глаза, которые до этого упрямо тупились в мощеный тротуар, чтобы посмотреть на часы на экране блокировки смартфона.       — Почти половина двенадцатого, — опережает её мужчина и чуть сильнее сжимает ладонь, заставляя отреагировать на высказанное предложение, — часика на полтора точно можно завалиться.       — Надо бы, а то до вечера я тогда не доживу, — усмехается Паршута и заправляет за ухо прядку, которую уже раз в третий своенравный ветер запускает прямо в лицо — распущенные волосы и погода в Петербурге не самые совместимые понятия.       Мягкая и слегка прохладная постель в номере у Марка добродушно принимает гостью в свои объятия и очень быстро убаюкивает девушку. Не желая мешать чуткому сну Юли, мужчина устраивается в кресле на другом конце комнаты и в попытках скоротать время листает новостные ленты в социальных сетях. Краем глаза он замечает, как во сне девушка привычно высовывает ногу из-под одеяла. Казалось бы, самое обычное движение заставляет Тишмана улыбнуться от бешеного прилива теплоты и нежности. Сейчас светловолосая кажется совершенно беззащитной и упоительно хрупкой, а буквально через пару часов эта же самая девочка будет своей бешеной энергетикой заряжать сотни сердец в зале, которые теперь будут биться в один такт с ее.       Время пролетает незаметно, и Марк с сожалением отмечает, что Юлю пора будить, иначе они абсолютно точно опоздают на саундчек.       — Юль, просыпайся, нам пора собираться, — аккуратно проводит по ее плечу Тишман, боясь ненароком напугать.       — Ещё пять минуточек, — недовольно ворчит светловолосая и сильнее натягивает одеяло на голову, прячась от него как маленький ребенок.       — Юляш, вставай. По дороге поспишь ещё.       Юля нехотя поднимается с кровати, всё ещё кутаясь в одеяло, сонно потирает глаза, а потом обратно падает на подушку.       — Юля! — со смехом окликает её Марк, наблюдая за развернувшейся перед ним картиной.       — Я сплю, — демонстративно выдает Паршута и отворачивается в другую сторону, с головой накрываясь одеялом.       — Мы опаздываем, — уже серьезнее и чуть громче повторяет Марк, резко стягивая с неё это злосчастное одеяло. — Ну Юль!       — Чудовище! — насупившись, крайне недовольно ворчит Юля, нехотя поднимаясь с кровати и шлепая босыми ногами по полу по пути в ванную.

***

      — Я надеюсь, сегодня проблем с микрофоном у меня не будет, — бормочет Юля, озадаченно хмурясь. Выспаться так и не удалось, хотелось провалиться в сон прямо на сцене. — Это как карма какая-то: где ни появлюсь, почти везде ерунда полная с микрофонами.       — Заберёшь мой, в чём проблема? — разруливает ситуацию Марк, не видя никаких препятствий. Делить микрофон им не привыкать — «фабрика» это продемонстрировала наверняка.       — Ага, — ехидничает она, щуря глаза от внезапной вспышки яркого света, ударившей в лицо, — а твой тоже будет барахлить, и ты заберёшь мой?       — Юль, ну не накручивай. Мы же проверяем звук, всё хорошо, никаких проблем.       — На саундчеке никогда проблем нет, а вот на концерте, — многозначительно тянет Юля, вспоминая недавний концерт в Екатеринбурге и случай с концерта трёхлетней давности, проходящий под кодовым названием «комфортное положение ручки» — без проблем с аппаратурой, кажется, не прошло ни одно событие.       — Ну давай не будем забивать этим голову, — просит Марк, — ну случится так случится. Зачем сейчас гадать и переживать?       — Ты прав, — признаёт Юля, стараясь отпустить собственные страхи. — Тебе ли не знать, как я себя накручивать умею?       — Юлечка, успокойся, что бы ни произошло — всё решаемо.       — И то верно, — кивает она, признавая его очевидную правоту.

***

      Концерт начинается лучше, чем Юля себе может представить. Петербургская публика встречает её радушно и тепло, оглушительно аплодирует, называет богиней, делает комплименты, и страхи временно сходят на нет.       — Друзья, сегодня день такой прекрасный, — улыбается Юля, глазами пробегаясь по толпе стоящих перед ней слушателей, — я приехала в балаклаве по сюда, — шуточно очерчивает пальцем область вокруг глаз и непроизвольно ёжится от воспоминаний о холодной погоде в столице — Петербург в этом плане оказался в разы благосклоннее и приветливее, — а тут солнце какое!       Зал заполняется соглашающимися откликами: одни поддерживают аплодисментами, другие — протяжными криками, кто-то, кажется, умудряется засвистеть. Погода радует всех — город, и вправду, постепенно оживает после апрельских — а недавно и майских — снегопадов. А вместе с появляющимися яркими лучами на горизонте на душе распускаются легкость и свобода.       — Кстати, я еще лунный календарь посмотрела — тоже удачный день, между прочим! — театрально утверждает светловолосая и несколько раз качает головой в знак подтверждения своих слов. — Говорят, можно быстро завести новые знакомства или, вероятно, что уже имеющиеся выйдут на более высокий уровень. Так что, вполне возможно, что где-то здесь и вы встретите своего «друга», — выразительно и четко выделяет Паршута последнее слово, с вызовом выгибая брови и пряча усмешку в уголках губ. Зал радостно улюлюкает — все прекрасно понимают, на кого же сейчас намекает артистка.       Этот самый дружочек все прекрасно слышит, находясь за тонкой стенкой, разделяющей сцену и кулисы. Чувствует, как энергия любви захлестывает все пространство клуба, как визги и аплодисменты заполняют тишину после каждой песни, как его Юлю называют неземной богиней, с чем он не согласиться просто не может. От предвкушения собственной встречи с публикой, до которой остаётся пара песен и несколько минут чертовски красивого театра теней на экране, на лице тоже непроизвольно появляется улыбка, а сердце привычно начинает биться чуть чаще обычного. Хотя, если быть честным с самим собой, куда сильнее будоражит осознание того, что Марк будет стоять перед слушателями с ней.       За столько лет, сотни выступлений можно было привыкнуть. Но с этой светловолосой бестией никогда невозможно быть готовым ко всему. Одного лишь ее взгляда достаточно, чтобы бесповоротно сорвать крышу и разжечь таких масштабов пламя, что потушить его будет уже невозможно. Слишком хорошо себя знает — ему ежесекундно будет просто жизненно необходимо касаться ее тела, находящегося всего в пару сантиметрах и мелодично двигающегося в такт музыке. Он знает, что будет прожигать взглядом артистку, опалять горячим дыханием ее ушную раковину, шепча что-то невнятное, когда та опрометчиво подойдет слишком близко, будет в тысячный раз ругать себя за несдержанность и пытаться ответить на немой вопрос «что это было?» в любимых карих глазах.       Но как можно сдерживаться, когда Юля, крепко и очень аккуратно сцепив их ладони, вытаскивает мужчину на сцену? Он мысленно обещает и себе, и Паршуте, что сегодня будет не слишком много палиться, что будет держать себя в руках. А потом случается «Маяковский», и бесповоротно рушатся все обещания, данные себе пару минут назад. Они ломаются, словно домик из соломы от дуновения ветра, и разлетаются по залу весело свистящими птичками-чувствами.       Они не успевают допеть припев, как происходит то, чего Паршута больше всего боялась.       «Это кошмар!» — высказывает Юля одними глазами, пока на лице чётко рисуется разочарование микрофонами: когда в её руках барахлит один — случайность и бешеная энергетика зала, второй — намёк забрать его у Марка. Почему у неё постоянно случаются какие-то проблемы с ними, Юля и сама не знает — как проклятье какое-то.       Паршута выхватывает микрофон ровно на своих строчках свободно, беспрепятственно — Марку остаётся лишь вскинуть руки в жесте «сдаюсь». Тишман, собственно, и не препятствует ей никогда: микрофон — меньшее, что он может себе позволить отдать в Юлины руки. Даже сейчас, когда на них направлены сотни глаз.       Она едва успевает отдать его техникам и подлететь к Марку на третьей космической, чтобы успеть пропеть общие строчки в один. Символически. Если учитывать слишком хорошо ложащиеся на переплетение их судеб строчки «Маяковского», то даже более чем.       «Ай» на каждом исполнении «Больно, но красиво» со строчками «Маяковского», пропетыми в один микрофон, и рядом не стоит. Одно «ай» против целого откровения — разница весомая.       Юля смущается, краснеет, мысленно оправдывая себя жарой в зале, непредвиденными обстоятельствами с микрофоном и слишком близким для друзей, коими они всё ещё представляются на публике, нахождением Марка.       Смущение отталкивает, заставляет сбежать на несколько шагов при первой же возможности, но Марк эту возможность не оценивает — тянет Юлю обратно, слишком лично и интимно переплетая пальцы, а позже слишком близко прижимая к себе. Юля млеет от касаний. Рука на плече обжигает кожу даже сквозь ткань платья.       Душу выжигает насквозь, каждая клеточка тела пропитывается пожаром смущения и яркости ощущений. Юля от этого ощущения старается сбежать. Не сейчас. Не здесь. Не при людях.       Приносят микрофон, но техника вновь оказывается неисправной, словно судьба-злодейка, издеваясь над ними, заставляет петь песню-откровение откровенно близко друг к другу.       На двоих один микрофон. Одна постель в одном номере и одной квартире. Одна фамилия. И одна судьба, сложившаяся в результате хитросплетения их двух.       — Ты нарушила покой в моем сердце, — пропевает без микрофона Марк, указывая пальцем на неё с явным намёком «вот ты, ты, именно ты туда ворвалась ураганом и перевернула с ног на голову, заставила чувствовать то, что я не чувствовал никогда».       Последний припев Юля допевает одна. Подхватить строчки вместе с ней пытается и Марк, но выходит так себе: к неработающему микрофону добавляются и барахлящие ушные мониторы, о чём он сообщает жестами.       — Я люблю тебя как Лилю Брик любил Маяковский, — звучит в унисон в один микрофон — оставить его без строчки, красиво финалящей кажущуюся личной историю, Юля не может никак. Восторженные визги моментально заполняют тишину, которая могла бы воцариться после окончания песни. Оба лучезарно улыбаются, периодически поглядывая друг на друга и делая вид будто ничего не произошло.       Зрители не понимают до конца всего, что происходит сейчас на сцене, но сходят с ума от слишком передружеских жестов. Юля переглядывается с Марком — происходящего они и сами не понимают: крышу снесло настолько, что разум затмило напрочь.       — Марк Тишман! — едва звучат последние ноты, тянет Юля с широкой улыбкой, представляя мужчину.       — Не знаю, можно ли считать, что эта песня была исполнена или она напросилась на бис? — начинает Марк, слыша, как взрывается в ответ на это зал, — посмотрим дальше, да? — получает в ответ искренний смех светловолосой, не менее смущенной такой подставой с микрофоном.       — Марк Тишман! — повторяя представление, уверенно прерывает его Юля, зная, что потом они вообще не уйдут со сцены после всех обещаний, которые сейчас надает голубоглазый.       — Всем привет, всем добрый вечер! Ты призналась в любви этим людям и этому городу потрясающему, — Юля закатывает глаза и старается не засмеяться в голос от того, как им сносит крышу в обществе друг друга. — Я подумал, мы можем возглавить клуб любителей Петербурга, — приветствует слушателей Марк и пытается увести тему в нейтральное русло, но, чёрт, их опять настигает двусмысленная неловкая пауза.       — Да ладно? Ну мы сегодня начали. Ну что? Я тебя… — Юля еле сдерживает рвущийся наружу счастливый смех, наблюдая за Марком. Он не то светится от происходящего, не то пытается вернуться к привычному образу после абсолютного схождения с ума.       — А что происходит? — нервно усмехается Тишман, наблюдая за ровно такими же эмоциями на лице девушки.       — Я хотела тебя представить, — в привычной манере кокетничает Паршута и по-хозяйски поправляет лацкан на его пиджаке, а потом медленно проводит по рукаву, задерживаясь на мгновение у самой кисти, — поэт, филантроп, гуманист, философ, — продолжает осыпать комплиментами, заливисто смеясь с того, как легко выбить её из колеи в присутствии мужчины. Даже усилий особых не нужно: поставь его перед ней — и «субтитры» на лице всё скажут за неё.       — Антрополог, филолог, антиквариат, — продолжает логическую цепочку он. Юля смеётся: шутки про возраст — их вечная классика. Нестареющая.       Зал дружно гудит в едином порыве, умоляя спеть на бис.       — Может, другие сначала? — предлагает девушка, и люди с ней незамедлительно соглашаются.       «Везувий» и «Девочка, дыши» пролетают совершенно незаметно, сливаясь будто в одно трогательное целое, переплетаясь друг с другом, как их ладони. Горячо любимая «Невыносимая», заключающая совместную часть концерта, вновь выворачивает душу наизнанку, обнажает все то, что так хочется сказать друг другу наедине. Но сил утаивать свои чувства не остаётся, поэтому каждый готов кричать об этом на целый мир.       Свои куплеты и припевы оба поют, разделяясь на сцене во времени и пространстве — скитания их лирический героев, которым кажется, что любовь к друг другу они выдумали сами. Этот смысл они несут уже давно — почти семь лет — и его же вносят в клип. Вот только красивый видеоряд, снятый в Италии, заканчивается грустно, а на сцене они могут позволить себе дополнить его счастливым концом — совместным припевом глаза в глаза и особенными касаниями, понятными, несмотря на всю их прозрачность, только им двоим.       Привычно строчки «моя-моя-моя» звучат мантрой, тянутся через все исполнение красной нитью и завершают терзания их лирический героев — в сущности их самих.       Пальцы сплетаются, и Марк утыкается лбом в это хитросплетение, а после бережно касается губами тыльной стороны Юлиной ладони.       Объятия на «Невыносимой» трогательно-личные, они точно приоткрывают завесу тайны, впускают зрителей в их маленький мир. Юля жмётся к нему как на записи видео для живого альбома, цепляясь пальцами за ткань пиджака. В глазах — ощутимое спокойствие и уверенность. За ним как за каменной стеной.       — Лучшая, — шепчет Марк, в очередной раз за вечер заставляя Паршуту покрыться румянцем.

***

      — И что это было на «Маяковском»? — с наигранным недовольством интересуется Юля, когда за ними закрывается кулисная дверь. Солгать, что ей не понравилось не может, но осознание того, что каждый раз они ходят по тонкому краю, под прицелом тысячи глаз и нескольких сотен камер, заставляет задуматься.       — Устроили пожар как обычно. Поиграли на нервах фанатов, — парирует Марк, не видя в этом ничего необычного для них. Всё как всегда. Тут скорее удивило бы обратное.       — Марк! — практически перебивает его, пытаясь вытащить этого философа обратно на сцену.       — Что? — не двигается с места он, хмурясь со смесью непонимания и веселья.       — Ты им на бис обещал спеть. Пошли, — настойчиво тянет его к выходу Паршута, слыша громкие крики из зала с просьбами о финальной песне.       — Я обещал? — театрально удивляется мужчина и пытается отрицать свою причастность к устроенному пожару в этом клубе, название которого сейчас в полной мере отражает царящую внутри атмосферу — все парило в какой-то космической невесомости с множеством ярких фонариков, словно комет, а самой яркой — полярной — звездой на этом небосводе была его Юля.       — Ты, — светловолосая указательным пальцем тычет ему в грудь и напоминает о том, что было сказано сразу же после окончания Маяковского.       — Не смущает, что я переоделся?       — Ну ты же не в спортивный костюм переоделся, так что нет, не смущает, — всё так же серьезно реагирует артистка на его шуточные отпирания.       — То есть мы идём петь на бис, потому что я пообещал? — усмехается Марк с ее попыток отрицать то, что зал был окутан именно Юлиной энергетикой и ее любовью к своему делу.       — Да, — девушка складывает руки у груди и выжидающе смотрит на него, намекая, что еще чуть, и она съест его взглядом, как минимум.       — А не потому, что ты зажгла зал, подарила им любовь, что они тебя не захотели отпускать?       — Нет, ты обещал, — Паршута не выдерживает таких игр, поэтому его берет за руку и тащит к двери, — всё, хватит пудрить мне мозги, идем.       Публика вновь громко и бурно реагирует на их появление на сцене, ожидая обещанного. От зала буквально напирающей и захлестывающей с головой волной бежит счастье и безграничное умиротворение, что хочется постоять на сцене, как можно дольше в компании не менее очаровательной и любимой Юли, и Марк хитро этим пользуется.       — Самое, значит, смешное, — лучезарно улыбается Марк, решая поведать слушателям о закулисном диалоге, — заходит Юля, практически влетает, и говорит прям у самой двери: «Ну вот Марк пообещал бис, поэтому сейчас идем еще раз петь. Я говорю: «Это значит Марк пообещал?». Не потому что ты тут разрывала душу и так фантастически пела два часа, а потому что Марк пообещал.       — Просто не хочется уходить от вас, — смущается Паршута, уже не пытаясь скрыть очевидный факт того, что всячески оттягивает момент расставания со сценой. Одновременно с этим медленно подступающая к вискам головная боль аккуратно намекает на то, что пора бы заканчивать. Сны под боком любимого философа сами себя точно не посмотрят.       — Согласен. Но выглядим мы вместе, конечно, забавно: я тут уже в джинсах, в кроссовках, — Марк поднимает ногу, демонстрируя смену имиджа. — Девушка в вечернем, — он проводит рукой в воздухе, намекая на Юлино шикарное платье.       — Куда так торопился? — игриво интересуется Паршута, манерно выгибая бровь и улыбаясь уголками губ.       — Потом расскажу, только по секрету, — подмигивает ей мужчина. — Ну что, друзья, «Маяковский»? — обращается вновь к слушателям, чтобы прервать многозначительную неловкую пазу возникшую между ними.       По залу проносятся первые ноты до боли знакомой мелодии, и оба переключают на горячо любимого «Маяковского» — тот пролетает с меньшими взрывами рвущихся наружу чувств и схождением с ума. Усталость и недосып дают о себе знать.       — Спасибо! — сердечно благодарят оба по окончании выступления. Долго кланяются, широко улыбаясь и стараясь одарить каждого этой улыбкой.       — До новых встреч! — многообещающе бросает Юля напоследок, пока Марк в нетерпении тянет её в гримёрку, переплетая их пальцы.       — Ну что? Едем смотреть «спокойной ночи, малыши» и спать? — с улыбкой интересуется он, едва они оказываются отрезаны дверью гримёрки от внешнего мира.       — Да, только переоденусь, — устало кивает она, поворачиваясь к мужчине спиной. — Расстегнёшь?

***

      — Я сейчас свалюсь и усну прямо тут, — предупреждает Юля. После концерта в крови ещё бушуют остатки адреналина — Паршуту в принципе переполняют эмоции, но на жуткое желание уснуть здесь и сейчас это, кажется, никак не влияет.       — До кровати уже никак? — шутливо подкалывает певицу Марк.       — Ещё макияж надо смыть и причёску разобрать, — вымученно протягивает девушка, понимая, что без этого никуда.       С волосами помогает Тишман, пока Юля избавляет лицо от пары слоёв косметики и наносит необходимый уход. В каком бы состоянии она ни была, но этот своеобразный ритуал перед сном был обязателен всегда — это Марк заметил ещё в период их дружбы. Мужские пальцы, аккуратно пробирающиеся через чуть волнистые пряди, слегка массируют кожу головы, вызывая будоражащий и одновременно расслабляющий поток мурашек.       Проваливается в царство Морфея Юля сразу, едва голова касается подушки. Тянется во сне к Марку, переставая вертеться в его объятиях.       На утро она просыпается от лезущих в глаза солнечных лучей. Мужчина от них только хмурится и прячется под одеялом, а вот её свет будит. Ощущение хронического недосыпа отступает — Юля чувствует себя бодрой как никогда, скидывает вещи в чемодан и прикидывает, сколько времени нужно, чтобы вовремя добраться в аэропорт.       — Уже уезжаешь? — сонно интересуется Марк, наблюдая за ней с кровати.       — Да, — с сожалением отмечает Паршута, — у меня ещё несколько важных дел в Москве. Вылет через четыре часа.       — Давай ещё полчаса поваляемся, никуда не торопясь?              — Я потом вообще не встану, ты же знаешь, — девушка неосмотрительно близко подходит к кровати, чтобы забрать с тумбы свою расческу.       — На это и был расчёт, — хитро улыбается Марк, — и мы останемся здесь еще на пару денечков, — ловко хватает ее за кисть и утягивает к себе под звонкий смех Юли.       — Я совсем не против, но сейчас все расписано на пару недель вперед, — с тоской вздыхает кареглазая, разделяя его желание задержаться еще в этом прекрасном городе, — мы же вернемся летом, помнишь? — мечтательно говорит Паршута, медленно скользя указательным пальцем по его груди.       — Ой, что-то запамятовал. Ну ничего страшного, обычный старческий маразм, — смеется голубоглазый, в очередной раз отпуская штуку про свой возвраст.       — Дурак ты, — лучезарно улыбается девушка и оставляет нежный поцелуй на его губах.       — Что есть, вот не жалуйся теперь, что такой тебе достался.       — Я разве когда-то была недовольна? — чересчур буквально и серьёзно воспринимает шутку кареглазая, — вот ты добился же, чего хотел. Марк! Вещи до сих пор валяются по всему номеру, — переводит тему, внезапно вспоминая, зачем вообще подходила в эту сторону. — Господи, Алина меня убьёт…       — Да не переживай ты, сейчас мигом соберем все вместе, — с тяжелым вздохом сожаления о вновь предстоящей разлуке Тишман поднимается с кровати.       — Быстро? Ты про нас сейчас говоришь? — самоуверенная фраза, брошенная мужчиной, лишь веселит ее, потому что та прекрасно помнит, что всегда всё заканчивается забавными комментариями Марка по поводу очередного платья или джинсов, из-за чего вещи еще сильнее раскидываются и теряются, и все занятие растягивается куда сильнее, чем, если бы она сделала это одна.       — Ничего не забыла? — уточняет мужчина, пробегаясь взглядом по номеру в поисках ее вещей. Все-таки в этот раз молчаливое и монотонное переваривание прошедшего концерта каждым по отдельности принесло благотворные плоды в виде собранных чемоданов за полчаса.       — Да вроде бы, нет, — со спины говорит ему Юля и одновременно в голове прогоняет то, без чего улетать ей точно нельзя.

***

      — Друзья, сейчас вам хочу показать свой шикарнейший номер, — перед самым выселением Марк включает камеру на телефоне и открывает картой дверь, проходя внутрь и охватывая каждый уголочек комнаты. Краем глаза он замечает серую вязаную балаклаву, оставленную на тумбе у выхода, — смотрите, какую чудесную вещицу даже в качестве подарка положили, — шутит Тишман и натягивает ее на себя, вдыхая оставшийся аромат духов светловолосой. Мысленно усмехается — спрашивал же, не оставила ли чего.       Видео, естественно, переснимается, где никаких следов присутствия Юли в его номере больше не остается. А первая версия отправляется виновнице двухдублевой съемки.       Едва самолёт приземляется в аэропорту, Юля отключает режим полёта и залазит в чат с Марком, чтобы оповестить его о прилёте.       Значок сбоку уведомляет об одном непрочитанном сообщении — видео с её балаклавой, оставленной в номере, с подписью: Спасибо за подгон, Юль))       Паршута смеётся, прикрывая рот ладонью. Растеряша. Чувствовала ведь, что что-то оставила.

Блин. Захвати её, когда обратно полетишь, пожалуйста!

Я её конфисковал. Отдам за круассан из Парижа

Это контрабанда!

Какая досада…

Пошутишь про то, что я сладкая булочка — прибью

А за сладкую булочку — Юлю Паршуту?       Последние сообщения они отправляют одновременно и, прочитав, синхронно смеются, будучи в разных столицах родины.       Спустя пару минут Юля с хитрой улыбкой выкладывает в инстаграм историю с той самой серой балаклавой, в которой выбиралась из Москвы ранним холодным утром, с подписью: «Не забывайте важные вещи, а то потом слишком дорого их будет вернуть назад». Двусмысленная надпись остается для всех глубоко философской, и только Марк тепло усмехается, укладывая вязаный головной убор в свой рюкзак.