Жрица

Она проснулась в уютном тепле. Закрытые веками глаза регистрировали привычный полумрак, который составляли оставлены в коридоре свет и маленький ночник (он был воткнут в розетку прямо около кровати). Она всегда, сколько себя помнила, боялась темноты; детский страх, кто-то говорил. Её же больше волновало не чужое мнение, а тот факт, что в темноте гораздо сложнее было бы заметить маньяка, пробирающегося в окно. К тому же, свет давал ей надежду на покровительство Ороры, её богозащиты и порядка. Она просила у него умиротворение мыслей. А то, что свет отпугивал темных тварей, всего лишь совпадение, да! Этот же способ освещения гарантировал присутствие теней в углах, а тесто налились пристанищем для призванных ею гончих – детей Гекаты, которая вмиг разрывали своими клыками и когтями любую сверхъестественную угрозу. Оставляя глаза закрытыми и ловя последние видения сна, она перевернулась на бок, краем сознания улавливают от факт, что, видимо, ночью съехала головой с подушки и откинула от себя одеяло – первое случалось не часто, а второе – завидной регулярностью, потому что отапливалась зимой её квартира так, что впору было окна открывать. Под веками и в носоглотке привычно жгло сухостью: всё те же батареи убивали всякую влажность в воздухе, и спасение от этого не было ровным счётом никакого. Вокруг витала аромат благовоний. А на лениво вспомнила, как жгла вчера палочку, молясь защищая пространство от скопившейся энергии, чтобы не давать духам лишнего повода заглянуть на огонёк. Стояла тишина. Видимо, она проснулась очень рано, до того, как по дороге начинается активное движение. Не слышно было голос старого советского холодильника, но это тоже было нормально – у него была тихая фаза работы. К сожалению она заметила, что мысли становятся всё более осознанными, а голова наполняется почти звенящей бодростью – значит, сегодня ей уже не заснуть. Вымоченным стоном она перевернулась на спину. Потянулась точка и застыла посреди движения, ощущая под собой они пружинистный матрас, а очень твёрдую, хоть и тёплую, поверхность. Она распахнула глаза, ошеломлённо уставившись в потолок из серого камня, сейчас чуть оранжевого от отблесков огня... Которые исходили от сотен расставленных по периметру круглого зала свечей. Круглой была и поверхность, на которой она лежала, – приподнятый над полом, вероятно, алтарь. Внимательно присмотревшись, по краям своего ложа она заметила странные символы, не знакомые ей (а она была достаточно насмотрена на магические символы разных культур в своём мире; а ещё могла хотя бы примерно, но узнать, большинство из существующих языков). Где-то внутри в этот момент она истерически засмеялась: как будто каким-то образом она попала в ритуальный круг. Всё происходящее ощущалось скорее как слишком реалистичный сон, и она бы ещё некоторое время потратила на обман себя, если бы не была такой, какой была. Не существовало настолько реалистичных снов, что бы ни говорили про осознанные сновидения в интернете. Сон всегда движется, и насколько бы он ни казался реальным, суть его обычно очень сложно ухватить. Можно, конечно, ориентироваться по предметам, которые постоянно меняют форму, или по пальцам собственных рук, или по вечно расплывающимся надписям, но факт был в том, что сны ощущались совсем не таким же образом, как реальность. Успешно подавив панику, она решила потратить ещё некоторое время на попытку понять, где же она оказалась: итак, это было просторное и пустое помещение, заполненное свечами и больше всего походившее на вытащенный из фэнтези-книг зал, предназначенный для проведения магических ритуалов. В её случае, ритуала призыва. Зачем кому-то понадобилось призывать в другой мир (а мысль о шутке она отмела сразу – невозможно было переместить её из кровати куда-то за пределы квартиры так, чтобы она не проснулась) её, совершенно обычного человека, даже если формально её можно было назвать городской ведьмой? Это было глупо: в книгах в волшебные (а как же ещё) миры призывают не иначе как благородных героев для схватки с великим злом. Она не была героем (хотя насчёт благородства можно было бы подумать), она была маленьким слабым человечком, хотя и очень добрым, – так что же она может сделать, если действительно придётся с кем-то воевать?.. Внезапно она заметила, что не одна. Около алтаря стояла каменная кафедра с разложенной на ней книгой. За кафедрой стоял человек. Она поначалу не увидела его, потому что он был одет в тёмно-серую, подстать помещению, одежду без опознавательных знаков, и практически сливался с окружением. Она села на алтаре и, стараясь, чтобы движение не выглядело судорожным, прикрыла руками обнажённую грудь, про себя проклиная свою привычку спать в одних трусах. Сев на колени, распрямив плечи и стараясь не думать о вопиющем несовершенстве своей фигуры (к тому же, наверняка призыватель уже всё успел рассмотреть), она посмотрела прямо в его чёрные глаза. Стараясь вытащить из хаотично метавшегося разума хоть парочку приличных для озвучивания мыслей, она почти впала в панику снова, но тут человек обошёл кафедру, остановившись в паре шагов от круга призыва, поклонился, и произнёс: – Добро пожаловать в Артхау́р, Жрица, – его глубокий бархатный голос заставил что-то шевельнуться за грудной клеткой (и в низу живота); не успела она открыть рот, чтобы сказать что-то в ответ, как он продолжил: – У Вас есть много вопросов, я смею предположить, однако они подождут. Прошу Вас сначала последовать за мной. Он протянул ей руку, чтобы помочь спуститься с возвышения, а она не стала сопротивляться командному тону, которым была высказана просьба, и послушно приняла помощь. Был только один срочный вопрос. – Могу ли я во что-то одеться? – она спросила как можно спокойнее, заранее опасаясь любой реакции, которую её вопрос мог вызвать. Но не собираются же заставлять её ходить голой, в конце-то концов? – Не сейчас, – коротко и жёстко отсёк все её надежды безжалостный голос. Она только вздохнула, продвигаясь вместе с мужчиной в сторону, противоположную кафедре, и обречённо про себя пошутила, что вот сейчас её должны будут омыть, зарисовать загадочными символами, уложить на уже жертвенный алтарь и убить во имя какой-нибудь великой цели. Стало менее смешно, когда часть стены растворилась в воздухе, открывая вход в следующий зал: тоже круглый и большой, но на этот раз бо́льшую часть площади занимал (тоже круглый) бассейн. Она со вселенской усталостью посмотрела на невольного спутника, потом на бассейн, а потом снова на него. Он, указав рукой на единственный её предмет одежды, кивнул. Вздохнув ещё раз, она вышагнула из белья и, успокаивая себя мыслями, что обычно это жрецы приносят кого-то в жертву, а не наоборот, спустилась по ступеням бассейна, окунаясь с головой. Повертя головой по сторонам, она сама себе отметила, что здесь было в разы приятнее, чем в зале прошлом: навряд ли кто-то в здравом уме предпочтёт грубый булыжник отполированному до блеска мрамору. Этот зал, вероятно, был более многоцелевым, чем она предполагала изначально: в центре бассейна красовалось возвышение, на котором уже лежали какие-то вещи. Она подошла (вода была ей по пояс, и слава богам, потому что только они и знают, насколько сильно она боялась глубокой воды) туда, внимательно осмотрев... Инструменты? Там были кисти и несколько баночек, увидев которые она ещё разок про себя посмеялась – похоже, её действительно будут раскрашивать. Ещё лежали несколько мягких даже на вид отрезов ткани – не очень больших, наверное, предназначавшихся для помывки, а около них – пара баночек чуть более объёмных. Она открыла одну из них и сразу услышала травяной аромат. Она плохо разбиралась в верхах, сердцевинах, нотах и прочих понятиях для обсуждения запахов, но этот конкретный очень напоминал ей сведескошенную траву. Она обожала свежескошенную траву – летом, когда приходила пора первой жары и наставало время выхода газонокосилок, она часто проводила своё время у окна, принюхиваясь, будто она была молодым псом, а трава – огромным куском жирного, вкусного мяса. Слюни разве что не пускала. Пока она изучала обстановку, всё-таки взяв в руки ткань и налив на неё немного ароматной субстанции, мужчина успел к ней подойти и тронуть за плечо, от чего она крупно вздрогнула и чуть не подпрыгнула. Она обернулась, чтобы увидеть его позади себя, тоже обнажённого... И мучительно покраснеть. Сложен он был потрясающе, с чётким треугольником фигуры и ярко проступающими мышцами. А ещё – он был выше неё, что означало, что вода была ему ниже, чем по пояс. Усердно отводя взгляд от сначала от его внушительного достоинства (член был толстым и длинным, она тут же представила, что бы почувствовала, окажись он внутри неё... скорее всего, ничего приятного), затем от пресса с кубиками, которые очень сильно хотелось потрогать, виляя взглядом между широкой грудиной и сильными руками, она добралась, наконец, до его лица. Оно, к слову, оставалось спокойным и равнодушным, на нём не было видно ни смущения, ни самодовольства (а он не мог не заметить её робкие разглядывания – она была довольно очевидна). Он с почти врачебной профессиональной отстранённостью указал на ещё одну, на первый взгляд ничем не отличающуюся баночку, а потом – на её голову. "Это для волос," – поняла не высказанную фразу она, дополнив своё понимание кивком и озвучиванием вслух. Мужчина, будучи услышанным, взял второй отрез ткани для себя, отошёл в сторону – видимо, ему тоже надо было омыться для... Чего бы то ни было, что должно было дальше произойти. Процедура была приятной: вода странным волшебным образом не остывала, дно бассейна-ванны было тёплым, жидкости пахли вкусно, недалеко был потрясающе красивый обнажённый мужчина. Могло быть и хуже, решила она и, не торопясь, но и не медля специально, несколько раз провела по своим телу и конечностям импровизированной мочалкой, а затем занялась и головой. Когда она второй раз опустилась под воду полностью, окончательно смывая шампунь, мужчина оказался прямо перед ней, снова протягивая руку, приглашая опереться на неё и взобраться на центральную часть по ступеням. Он сел напротив неё, скрестив ноги по-турецки, всё ещё нисколько не стесняясь своей наготы, и отвернул крышку с одной из тех баночек, что она посчитала чернилами. Она скромно присела на колени напротив. Он жестом попросил (приказал?) её повернуться, а затем медленно прикоснулся кистью к её спине. В этот момент она почувствовала благодарность за такойю осторожность и удивилась – он заметил, что она испугалась, когда он парой десятков минут ранее без предупреждения прикоснулся к ней, и постарался в этот раз не причинять неудобств. Чувствуя, как постепенно на ней вырисовываются узоры, она старалась держаться как можно более неподвижно и даже потише дышать, позволяя тревожным мыслям крутиться вокруг того, что навряд ли краска в таких условиях продержится долго – в воздухе витали влажные пары, исходящие от тёплой воды, да и сама она была мокрой. Мужчина, вместо того, чтобы говорить (кажется, он вообще не был разговорчивым типом), то вертел её конечностями, как кукольными, нанося на них уже знакомые, но всё ещё непонятные символы, то жестами указывал, куда поворачиваться, наклоняться или вообще встать. К концу художественной сессии она была покрыта знаками полностью, от чего очень сильно смущалась, поскольку были они буквально везде, даже, страшно сказать, на больших половых губах, для чего ей всё-таки пришлось совсем не фигурально раздвинуть перед мужчиной ноги. Возбуждения при этом так и не собралось – слишком она была нервирована ситуацией. Да и в целом, она таких красивых обнажённых мужчин вживую не видела никогда, просто симпатичных и обнажённых – буквально два раза. Как ей ещё было реагировать? Зато первый (и, вероятно, последний) поход в салон красоты на шугаринг не пропал зря, с истеричным весельем подумала она в тот момент, перебирая в голове варианты "а что если" в контексте "а что если бы на месте нанесения узоров были волосы". Тем временем мужчина отложил кисти, поставив перед собой руки ладонями вверх. Она вновь поняла то, что он имел в виду, без слов, и вложила свои ладони в его. Он чуть сжал пальцы, как будто хотел её приободрить и уверить, что всё будет хорошо, и открыл рот. Слова были странными, а то и не словами вовсе – они звучали внутри головы хищным рыком, шумом водопадов и треском поленьев в костре. Они заставляли весь зал вибрировать, и единственной константой, единственным уголком спокойствия и непоколебимости для неё стал он – совершенно не знакомый мужчина, привёдший её в совершенно незнакомый мир и смотрящий сейчас на неё непроницаемыми чёрными глазами. Почему-то она знала, что могла ему доверять. Последнее, что она помнила, – это чернильные узоры, бегущие по её рукам на руки его. А затем мир исчез.