Игра без обязательств

Мерный стук часов раздражает и успокаивает одновременно, отбиваясь от стен тихой лаборатории, где не гудит ни один генератор. Пальцы уже рефлекторно поправляют очки, хотя они даже не съехали, пока острый взгляд карих глаз направлен на шахматную доску, где фигуры давно покинули свои законные места. Из груди вырывается тяжёлый усталый вздох, наполненный скукой и отчаянием одновременно. Насколько надо отчаяться и утонуть в одиночестве, чтобы согласиться играть с одним из опаснейших мироходцев в шахматы? Седрик не знает, он просто однажды не ощутил под ногами твёрдой земли, из-за чего стремительно полетел вниз навстречу собственному чёрному омуту отчаяния, из которого уже и не стал искать выход. А смысл? Друзья, хотя можно ли их действительно таковыми назвать, неизвестно где, в этом мире нет ни души, кроме игрока напротив, а выбираться ради самого себя и улыбаться давно нет сил. Ему просто не перед кем притворяться и играть, что он испытывает радость от нахождения здесь, разве что опять же перед самим собой. От этих мыслей разряд головной боли прокатывается по вискам в затылочную часть, заставляя поморщится и сделать очередной глубокий вдох. В очередной раз вдохнуть запах хлорки, медикаментов и кажется гари. Собственный усталый взгляд вновь направляется в смеющиеся над ним глаза напротив, пока его молчаливый собеседник хищно улыбается, убивая тем самым и так еле зарождающийся азарт и предвкушение от игры, которая стала чем-то вроде ритуала, вместе с бесцельными разговорами ни о чём. «Это лишь игра без обязательств», — шепчет голос на ухо Седрику, который до сих пор сжимает в пальцах пешку, не решаясь его поставить. «Пока без обязательств», — поправляет Седрик самого себя, смотря Эбардо чётко в глаза. Он и так знает, что они оба проиграют при любом исходе. Они оба заключённые невидимой решёткой. Он отсутствием пути и вариантом, куда идти. Эбардо — ошейником и договором. Хотя они скорее скованы этим пресловутым словосочетанием «любовь с ненавистью». Утонуть в обжигающей ненависти и горькой любви с привкусом самого жгучего яда в надежде, что это разбавит одиночество — точно не решение здорового и здравомыслящего человека. Хотя является ли Седрик таким? Он уже и сам не знает. Седрик уже и сам запутался в перипетиях собственной нервной системы и давно утонул в бессмысленном самокопании и анализу каждого своего действия, поэтому просто хочется не думать, по крайней мере не так много, как обычно. — О чём задумался? — звонкий, но при этом не такой как раньше, голос Эбардо выдёргивает его из раздумий. Эбардо склоняет голову на бок, опираясь щекой на кулак. Он тоже устал и просто смирился с ситуацией. В первые дни хотелось биться и кричать, дабы выбраться из этой странной клетки, хотелось вновь почувствовать вкус до боли в груди лживой свободы, а потом всё перестало иметь значение. Всё слилось со спокойствием и таким же мирным течением, где не было ни одного камня, не было рисков, не было ничего непредвиденного. Впервые Эбардо мог с уверенностью сказать, что будет завтра, даже через неделю, пусть ошейник всё ещё и напоминал о себе, напоминал о Джодахе, напоминал о глупом желании мести, чей огонь давно потух и только маленькие языки пламени ещё пытались держаться на последнем издыхании. Всё действия ранее кажутся инфантильными и глупыми. Всё кажется бессмысленным, особенно когда понимаешь, что все твои действия и старания можно откатить назад. Эбардо понял, что не сильнее богов, даже не сильнее полубогов, даже не сильнее Седрика, что сидит напротив него, смотря до боли пустым взглядом куда-то сквозь него, опуская пешку на следующую клетку. Раньше бы Эбардо назвал его обычным смертным, но сейчас он кажется ему по-настоящему сильным, ибо несмотря на все предательства со стороны друзей, невыгодного договора и его поведения он всё равно держится, зачем-то помогая ему. Иногда Эбардо кажется, что даже сам Седрик не до конца понимает, почему пошёл на этот шаг, зачем протянул руку помощи вперёд, зачем вновь обрёк себя на существование здесь, если мог спокойно раствориться в «нигде». И он был ему благодарен, точнее сейчас благодарен. До этого месяцы спокойной и размеренной жизни казались пыткой, сейчас же кажутся заслуженным отдыхом. — Ты никогда не задумывался о том, что шахматы очень похожи на жизнь? — спрашивает Седрик, смотря чётко в изумрудные глаза, улавливая в воздухе запах лайма и мяты. Шахматы — игра, которая требует аналитического склада ума, там где нет места безрассудству и бездумью. Игра ради битвы, ради зрелища, ради эмоций и крови. Только в этих шахматах под названием «жизнь» тебе нужно сохранять харизму, не раскрывать свои планы до конца и быть не однозначным. Надо быть тем, кто воссоздаст с нуля это безумное шоу, тем кто отдёрнет красные бархатные шторы в разные стороны и выйдет с широкой улыбкой на сцену. Когда-то в этой игре сам Эбардо нашёл себе золотой билет в будущее, но кто же знал, чем это обернётся для него. Хотя сейчас он бы и не сказал, что о чём-то жалеет и хотел бы повернуть стрелку часов обратно и вернуть время вспять. — В этом и вся соль. Все фигуры бросаются вперёд на защиту короля, не задумываясь ни о чём. Единственное что ими движет так это слепая вера. — Очень похоже на меня. Я лишь слепо верю другим, а они дальше идёт по головам, — грустно усмехаясь, говорит Седрик, передвигая новую фигуру вперёд. — Не сказал бы. Ты скорее ступенька, функция и толчок для других людей и существ. Такова твоя работа и от этого никуда не деться. Без тебя они ничто, ведь без мотивации и толчка ничего не будет, ничего не обретёт свой смысл, — говорит Эбардо, съедая коня, а затем продолжает: — В этой игре ты всегда был и будешь пешкой. Эбардо откидывает мешающие волосы в сторону, дабы получше рассмотреть задумчивое и растерянное лицо. — Почему именно она? — Потому что пешка, доходя до края доски становится ферзём, — говорит Эбардо, передвигая руку Седрика с фигурой к концу доски и протягивает ему ферзя. Щёки невольно краснеют, а собственная рука зависает над пешкой, всё ещё ощущая призрачное тепло. Эбардо улыбается и ждёт, пока учёный придёт в себя и заменит фигуру. Седрик крутит головой в разные стороны — и деревянная фигура с характерным стуком опускается на доску. — Мне кажется, что всё же стоит бороться за каждую фигуру на доске, а не только за сохранность короля. Ведь если никого не останется, то и некому будет бороться за его сохранность — и смысла битвы и борьбы, как такового не станет, — говорит Седрик, пожимая плечами. — Ты даже не представляешь, насколько сильно мало нужно людям нужно пообещать, чтобы они последовали за тобой, — говорит Эбардо хмыкая и двигая ладью. — Вопрос только состоит в том, будут ли они действительно счастливы? — говорит Седрик забирая одну из пешек Эбардо себе. — Тут уже скорее стоит вопрос, а что для людей есть смысл жизни? Богатство, власть, известность? Беспросветная глупость, — говорит Эбардо, качая головой в разные стороны. — Власть — лишь временная вещь, ограниченная не только пониманием собственной ограниченности, но и пониманием, что всегда-всегда найдётся существо сильнее тебя. Эбардо хмыкает и улыбается кончиками губ, немного щурясь от лучей солнца, которые всё ещё проникают между плотной тканью штор. Эбардо внимательно смотрит на доску, где у него осталось не так много фигур, чтобы выйти в этой игре победителем, что и не будит в нём азарт. Ему становится смешно с самого себя, ведь он и так заранее знает исход, знает все ходы Седрика наперёд, но из раза в раз попадает в ловушку. Эбардо сам готов из раза в раз начинать бессмысленный разговор о смысле жизни, так как времени подумать у него достаточно, да и хочется в очередной раз услышать именно чужое мнение на этот счёт. Точнее его мнение. Для Эбардо Седрик — некий взгляд со стороны, не очень опытный, не очень уверенный, но взгляд со стороны, где при этом они в чем-то да находят точки соприкосновения, что вызывало первое время резонанс, а потом стало ещё одним нерушимым фактом. Почему-то казалось, что они разные, что из общего у них может быть только теплящаяся в груди жизнь, но жизнь в очередной раз злобно над ним посмеялась и закружила в танце, из-за которого ноги чуть не подкосились — и он не упал. — Что насчёт богатства? Пусть многие и говорят, что за деньги не купишь счастье и любовь, тем не менее ты себя можешь этим обеспечить, — спрашивает Эбардо, смотря как чужие пальцы в мозолях двигают очередную фигуру. Эбардо делает очередной глубокий вдох, предчувствуя скорый конец партии, в очередной раз наслаждаясь и задыхаясь в опьяняющие не хуже любого алкоголя аромате хмеля, подсолнуха и мускатного ореха с еле уловимыми нотками кофе. Для него этот запах родной, желанный и по-особенному сводящий с ума, заставляющий удовлетворённо прикрыть глаза. — А смысл в деньгах, если ты один, ты не можешь никому доверять, а единственное, что у тебя есть так это дом, на который ты копил всю свою жизнь и потраченная в пустую молодость и золотые года? Солнце окончательно садится за окном, заставляя чужие глаза и горящие свечи быть единственным источником освещения, который несильно помогает разглядеть стоящие на доске фигуры. — Что насчёт популярности? Не простой, где тебя знает ограниченное количество существ из одного мира, а из целой вселенной? — спрашивает Эбардо, забирая себе последнюю пешку. — А что в ней особенного? Тебя может знать миллион существ, наслаждаться твоими речами и уповать на одно твоё появление, но никто не будет знать тебя настоящего. Выстроив идеальный образ для публики однажды, ты и сам не замечаешь, как теряешь себя, а маска клоуна приклеивается к твоему лицу, — Седрик останавливается, а затем продолжает: — Шах. Эбардо без какого-либо интереса двигает свои фигуры, прекрасно понимая, что любой ход заведомо обернётся для него провалом во всех отношениях. — Так в чём смысл жизни? — спрашивает Эбардо, перекатывая между пальцами фигуру, прежде чем её поставить. — Не знаю. Найди его сам. Найди сам то, ради чего хотел бы жить и двигаться дальше. Я тебе в этом не помощник. Я могу лишь направить, не более того, — говорит Седрик, поправляя съехавшие на нас очки. — А ты нашёл его? — спрашивает Эбардо, наклонив голову в правую сторону. Седрик осматривает Эбардо с ног до головы, останавливаясь на лице. Губы сами собой формируются в улыбку, щёки невольно краснеют, а из груди вырывается тихий смешок. Пальцы передвигают фигуру, и Седрик говорит: — Да, думаю да. Вам мат, уважаемый Эбардо. Мироходец смотрит на загнанного в угол короля, невольно представляя себя с Седриком на его месте. У них нет выхода из этой ситуации, да и не могло быть вовсе. Они заложники друг друга, они буквально яд и спасение одновременно. Их отношения слишком неправильны, но в их тонуть хочется всё чаще. Так проще забыться и не думать ни о чём: ни о неправильности, ни о этичности, ни о боли, что будет в моменты совсем короткой разлуки. Единственная преграда для них сухие цифры возраста и смерть, которая разлучит их слишком быстро, чтобы в полной мере вкусить этот плод под названием «любовь». Этот плод такой же горький, чёрный и опасный, как и их отношениях. Они готовы ненавидеть друг друга за один неверный шаг, а потом тонуть, буквально сгорать в страсти и объятиях друг друга. «И разве это не счастье?» Эбардо спокойно встаёт со своего места и подходит к Седрику. Его пальцы вновь заправляют за ухо чужие волосы, выбившиеся из причёски. Он долго смотрит на него, будто спрашивая, «можно?», хотя и сам прекрасно знает ответ на этот вопрос. Всё начинается как обычно с прикосновений и объятий, совершенно обычных, без намёка на скрытый смысл или имеющих потенциал перейти в нечто большее манящее и горячее. Однако вскоре всё перерастает в едкое и жгучее желание чего-то большего, желания ощутить медленно текущий по венам ярко-розовый яд, почувствовать кого-то настолько близко, насколько это возможно. Каждый вечер чужие раскалённые губы проходят по его телу, сдавливают грудную клетку и находят отклик глубоко внутри. Мягкие поцелуи дурманят голову и заставляют забыться до утра, пока кожу не прокусывают до крови, а потом целуют и изнемогают от жажды, заставляя его лишь задыхаться. А Седрику только и остаётся, что гореть, гореть и гореть в этом потоке из лавы и сладкой патоке лжи и красивой сказки. Везде один только Эбардо, они насквозь пропитаны этим странным жгучим ядом, который из раза в раз разбавляет остывший кофе под ленивые объятия и поцелуи, которые перерастают в такую же ленивую страсть и секундную похоть. Седрик честно и не понимает, откуда взялись эти «они», если Седрик и Эбардо в априори не могут быть вместе — это против правил, наперекор природе и тем принципам, что сам парень возвёл для себя в абсолют. Однако сейчас Седрик ненавидит все эти бессмысленные ограничения, вредящие его свободе, которую он сам от себя оторвал, закрывшись в красивой золотой клетке. Однако Эбардо хочет попробовать снова вкусить этот запретный плод, пьянящую и сводящую с ума сладость, он прижимается к Седрику ближе и вновь его обнимает. Вновь усталый изумрудный внутри смеётся над ним из-под полуприкрытых глаз, пока он лишь тяжело дышит и слушает стук собственного сердца в груди, который отдаётся мерными толчками крови в ушах. Взгляд скользит по упавшим деревянным фигурам, расстёгнутой белой рубашке и очкам, что лежат рядом, прежде чем вновь посмотреть в глаза напротив. «Эта игра без обязательств», — повторяет мозг. «Пока без обязательств, — вновь поправляет его Седрик, прежде чем продолжить: — И пока есть такая возможность не думать ни о чём стоит ей воспользоваться». Седрик подтягивает Эбардо ближе, мягко сминая его губы, чувствуя тот самый пьянящий вкус лайма и мяты. Когда-нибудь это закончится. Когда-нибудь подойдёт к концу. Но точно не сейчас, далеко не сейчас.