Там алые гвоздики кровоточат

Ли томящий взгляд приподнимает прямиком к меркнущему от нескончаемой тоски небосводу, где расстелилась мёртвая пелина накрывающего мрака в преддверии жалостливо ливня, что смоет собою всю печаль бесполезных слов, льющуюся из потухших напротив глаз, принадлежащих будто бы самому искусству. Оно молчит, проглатывая с горечью всё то, что ощущает, тая во тьме без толики света сокровенные чувства, которые теперь угнетены незримою печалью, ведь душу сковывает удушающая цепь судьбы, оттягивая вниз, на самое дно гниющих страданий, которые в миг могут прекратиться, о чём свидетельствует грешный пистолет, готовый подписать приговор Хану. Он весь подавлено притих, словно загадочным туманом обернулся, желая спрятаться в тени разбитого сознания, среди запутанных ложью мыслей, поняв, что будет дальше поджидать вдали, но к грёзам мирным нежно прикасается, желая их исполнения так отчаянно, пока покой не отнимает смерть. — Прости. — Ли проговаривает столь непривычно спокойным голосом, что он отражает безэмоциональность во всём проявлении, отдавая ноющей болью, беспощадно пульсирующей в висках, отражая глухим эхом холодную сталь, что фантомным лезвием остро вонзается в самое сердце, оставляя глубокую рану, в которой алые гвоздики кровоточат. — Мне придётся убить тебя. Мёртвые руки, ранее держащие пистолет, уже готовясь нажать на злополучный курок, будто он ничто, лишь пепел от украденных сигарет, уносящийся прочь пробирающим до дрожащих костей ветром, как и жизнь, стоящая напротив, плавно накрывают мокрые щёки с дорожкой тоски от скатывающейся вниз по наклонной слезы. Она смахивается уже чужим пальцем с заботой, к которой пропадает доверие, словно оно было давним сном, который никогда не существовал, а только виделся, обманывая разум своей наигранной правдивостью, мерцающей нежностью, с какой сейчас мягкой кожи касалась смерть, ласково оглаживая её, пытаясь согреть холодными руками родинку, от которых всё ещё веяло родным теплом, что осталось осадком воспоминаний. Хан выдыхает пыль из памяти, наполняя лёгкие ароматом дикой вишни, багровый сок которой напоминает о капающей с попутным ливнем алой крови, обрывающей своим разъядающим ядом изящные лепестки гвоздик, что падают неспешно к самой смерти, которая их ловит осторожно, устроив в своих ледяных ладонях, переплетая их с другими, образуя неразрывный узел связи. — Тебе придётся убить меня. — Хан, шепча своим лилейным голосом, констатирует ужаснейший факт, растворяясь алыми лепестками увядающих гвоздик во властном смирении багряной крови, что оставляет странный привкус на языке, схожий с неминуемой гибелью. Ли прикрывает уставшие от видения мук глаза, кивая аккуратно, взглянув на Хана, как в последний раз, рассматривая, затаив тихое дыхание, каждую его искусную черту, подобную великому творению, пока тот опускает веки, обрамлённые пушистыми ресницами, что дрогнув, осыпают искристый порошок, падающий к ногам. Те делают внезапный шаг, затем другой, но все они ведут легко по кругу жизни, за собой, вплетая в невесомый танец, но со смертью, что руки крепче чуть сжимает, переплетая пальцы, словно нити, горящие цветом бардо, каким уж стали лепестки гвоздик, что трупами лежат в почти застывшей крови, которая брызгами летит, взмывая ввысь из под кружащихся в макабре ног, прощаясь навсегда. Тогда Хан напоследок отдаётся последнему танцу, зная наверняка, что его ничего не ждёт, кроме потери себя в потоке смерти, которая сейчас слишком бережно относиться к нему, окружая особым трепетом, что проглядывается в каждом касании, наполняющем теплом. Оно разливается потоком по венам, проникая в самое сердце, у которого не осталось сил биться в ритме, поддавшись такту, пытаясь разогнать багряную кровь, которая засыхает, трескаясь, как и мечты о жизни, а потому Хан безвозвратно угасает, пока не падает в объятия смерти, что прижимает его к себе, проходясь кончиками пальцев по хрупкому позвоночнику, получаемому вибрацию от грудной клетки, о которую вновь бьётся сердце. Его хранит сама смерть, как нечто сокровенное, пока Хан, истекая слезами, что царапают до покраснения глаза полупрозрачными кристалликами соли, цепляется за Ли до побелевших костяшек, прячась от калечущего происходящего в чужом изгибе шеи, находя там свой личный покой, пропитанный спокойствием. Смерть, неожиданно опаляя прохладным дыханием, поёт над ухом незамысловатую мелодию, которая так нравится Хану, ведь разливается на слуху, как нечто сладостное, давая возможность распробовать мимолётное умиротворение, о чём прекрасно осведомлён Ли. Его уголки губ приподнимаются, и смерть чуть отстраняется от умирающего тела, глядя в самые глаза, в мутном сумраке которых таится целый мир, что сумел устоял перед предсказанной разрухой, сохранив своё неповторимое великолепие, щедро получив в награду жизнь. — Верно, но. — Ли вновь слышится привычно, ведь голос, слетевший с уст, по-родному спокоен, даруя заветное тепло одним только тоном, в котором чувствуется нечто настоящее, живое, как искренняя любовь. — Я собираюсь любить тебя. Глаза Хана распахиваются в изумлении от услышанных слов, продолжая лить слёзы, теперь ставшие потоком несказанного счастьем, которое хочется заполучить, отказавшись от недоверия, которое развеивает Ли, стоит только заглянуть в его мёртвую душу, которая сейчас является самой живой, расцветая белёсыми гвоздиками, которые он без сомнения вручает Хану, заменяя те увядшие, что причиняли боль, которую норовит забрать смерть. Ли, ели касаясь, изящно скользит чуть ниже по оживающему телу, обвивая кольцом судьбы тонкую талию, замирая, опасаясь сделать хоть одно неверное движение, вместо этого заворожённо глядя в чарующие глаза напротив, что в ожидании переливаются от оставшейся в них влаги, блистая, пока их обладатель укладывает руки на плечах, ставшими родными, как и губы. Они неторопливо соприкасаются, сминая, постепенно улавливая каждую частичку, наполненную нотками сахара, сливающимися с необыкновенным вкусом ливня, дарующим идеальное сочетание, от которого невозможно оторваться, ведь оно веет настоящей жизнью, которой наполняется Хан, посвящая себя любимому Ли, что любит в ответ, забирая всю боль, расщепляя её с прошлым, которое теперь навек забыто, ведь совместное будущее ярче уходящих дней.