Истина

Так уж было заведено. Буквы складываются в слоги. Слоги — в слова. А слова затем выжигаются раскаленным железом на хрупком фарфоре твоего невинного тела. Слова были отвратительно грязными, слова, о значении которых ты в свои двенадцать едва ли догадывался, когда их запечатлели на плечах и груди, на спине и бедрах. Но самым противным во всем этом был тот факт, что эти слова постепенно превращались в правду. Размашисто написанное на шее «Раб» превратилось в истину, когда на твоих детских, тоненьких от вечного недоедания ножках защелкнулись кандалы. Может тогда ты и был уже не наивным маленьким существом. Ты видел смерть, ты каждый раз практически касался ее, и она брала тебя за руку, а потом уводила кого-то другого. Каллиграфическим насколько это было возможно почерком выведенное на бедре «Шлюха» болело больше всего. Пусть теперь это и был просто шрам, стоило лишь легонько задеть его, как приходилось тут же контролировать себя, чтобы лицо не скривилось от фантомной боли, а мозг не воспроизвел тот вечер, когда ты перестал сдерживать слёзы, которые неконтролируемо потекли, пока твоё тело бесстыдно пользовали, а потом ты с огромным трудом пытался не закричать, пока буква за буквой это мерзкое слово появлялось на твоем теле, сопровождаемое адской болью. Слов было великое множество. Ты просто сбился со счета в какой-то момент. Да и какая разница, если с каждой секундой своей жизни ты падал всё ниже и ниже. С каждым мгновением чаша твоей жизни наполнялась сладкой, до тошноты приторной ложью, а на теле всё больше и больше слов незримо помечались как «истина». Но лишь одно из них так до сих пор и не сбылось. Там, на твоей спине было написано «тело». Тело без разума, дырка для удовольствий, вот что имелось в виду тогда. Но в твоей голове рисовалась картина совсем другая. Тело без жизни, тело без дыхания. Но вопреки всему, ты был еще жив. Ты не знал, хорошо это или плохо. Твое сердце стучало, твоя грудная клетка при вдохе приподнималась, при выдохе — опускалась. Всё как и у остальных. Твои необычные глаза созерцали бескрайний мир, твои вкусовые рецепторы могли по достоинству оценить любое из самых дорогих блюд в галактике, если не во всей Вселенной. Твое тело было облачено в изделия из материалов, цены на которые не снились даже самым отъявленным математикам. Жизнь имела свойство меняться. Твоё лицо однажды озарила улыбка, разве что так с него и не сошла. Ты улыбался когда тебе было радостно, улыбался, когда был раздражен, улыбался, когда хотелось плакать. Причина тому была одна — свой финал ты тоже хотел встретить с улыбкой. Но назло тебе, должно быть, слово «тело» упорно не находило своего отражения в действительности. Улыбаться в ожидании финала с каждым днем было всё невыносимее. Ты знал, что однажды он наступит, что жизнь твоя вечной не будет. Однажды ты возьмешь за костлявую руку вестника вечного покоя, улыбнешься не наигранно, закроешь глаза и медленно пойдёшь за ним туда, где ждут тебя мама, папа и дорогая сестра. Но время долгожданной коды так и не приходило. Сколько лет ты прождал? Было ли это тоже результатом твоей странной удачи, что явилась то ли проклятьем, то ли благословением Треокой? Так или иначе, жизнь тянулась своим чередом. Тянулась и тянется как дорогая жвачка, со вкусом какого-то непонятного химозного вкуса. Из неё ты обычно раздуваешь огромные пузыри, а потом, когда они лопаются, звонко смеёшься. Ты смеёшься, а доктор всё ругается, мол, некультурно это. Доктор, честное слово, тоже странный. Может быть не такой как ты, но странный. Вроде бы умнейший человек из всех кого ты знаешь, а самого простого понять не может: слишком уж он гениален для какого-то там Общества Гениев. Ты не человек науки, да и пробелы твои в образовании едва ли восполнить получится однажды, но усвоить одну простую истину ты всё же смог: даже глупец порой видит то, что от мудреца ускользнуло. Доктор с тобой терпелив на удивление. Не носит свою дурацкую маску (нет, без сомнений, она очень даже красива, но назначение её несомненно всё портит — ну как можно прятать такое красивое лицо?), не говорит о том что ты безбожно глуп и никакой Эон тебе уже не поможет, не кричит, как по слухам делает со своими студентами, в чем ты, если честно, уже сильно сомневаешься. Лишь изредка глаза закатывает и вставляет в речь столь характерный ему сарказм. А в остальном, когда вы наедине, терпеливо объясняет тебе разные вещи, рассказывает что-то из своей науки. Даже на конференции иногда зовет, утверждая, что сложно не будет, нужно просто прийти и послушать. И каждый раз ты находишь в своем расписании час-два на всю эту научную ерунду. Тебе не так интересно, слушаешь только его, Веритаса Рацио. Его же ты впоследствии ищешь во всём: в книгах, на конференциях, в его чертовом кабинете, и наконец в алкоголе. — Отвратительно, — говорит доктор, пытаясь поднять твое пьяное тело из-за стола, — Что же вас так тянет на эту дрянь? — Тебя ищу, — с ухмылкой тогда отозвался ты, — In vino Veritas, помнишь? — и лезешь к нему обниматься, — Вот и нашелся, док… Ну разве я не гений? Похвали меня. — Буду я еще хвалить вас за то что вы решили напиться и доставить мне неприятностей. И вообще, это не вино, а «Услада», — отмечает он с особым недовольством, но всё же не бросает тебя где-то посреди этого яркого мира грёз, от которого голова уже раскалывается. Ты отчего-то ловишь себя на мысли о том, что тебе повезло со спутником. А потом засыпаешь у него на плече. Засыпаешь прямо в грёзах, вот дурак. Потом ты просыпаешься и бежишь в зону с игровыми автоматами, стоишь рядом с банкоматами чтобы тебя осыпало дождём из бесконечных купюр, повсюду тащишь доктора за собой к его большому разочарованию. Потом вы всё же расходитесь и ты ведёшь уже свою игру. Несомненно, план у вас есть, но почему бы не испытать судьбу? Ты делаешь шаг с крыши высотки, вскрываешь себе вены, забившись в темный уголок вечно светлого мира, душишь себя собственными же руками, добавляешь в свои напитки яд, бежишь через дорогу стараясь попасть прямо под автомобиль. Ты знал что всё это бесполезно, но глупая, по настоящему идиотская мысль о возможной кончине толкала тебя пробовать самые абсурдные способы самоубийства: вдруг Грёзотворцы предусмотрели не всё. И это ради того чтобы каждый раз просыпаться в своем номере в реальном мире с чувством тошноты, раскалывающейся головой и спутанными мыслями, не говоря уже о фантомной боли по всему телу. Помнится, док приходил тогда к тебе, молча переносил тебя на диван и сидел рядом, уткнувшись в книжку и делая вид, что находится здесь только из профессиональной этики: врач, как-никак. Наверняка, хоть точно и не знал что случилось, но догадывался. — Помнишь что такое целые числа? — спросил он как-то раз. Тебе тогда было особенно плохо: поднялась температура, кружилась голова. Ты был в паре шагов от того чтобы не оставить полу в этом номере отзыв в виде содержимого твоего желудка. Такой вопрос поставил тебя в ступор. Какие ещё числа? Ты покачал головой. — Целые числа включают в себя положительные, отрицательные числа, а также ноль. При всём этом у них нет дробной части, — доктор пустился в объяснения. Тебе было неинтересно. Он это прекрасно знал. — В твоих цифрах совсем нет романтики… Скука смертная. — Романтики? — он приподнял одну бровь в недоумении, — И как вы себе это представляете? — и снова начал объяснять скучную и непонятную теорию. Своего добился: уже через пять минут ты погрузился в сон, пусть и немного беспокойный, но разве это проблема, когда он, Рацио, был рядом? Дни на Пенаконии могли бы быть восприняты тобою как заслуженный отпуск, разве что ты, раб КММ, должен всегда помнить о своей миссии. Всё или ничего, помнишь? Ты прикоснулся к Смерти снова, на этот раз схватив её за руку. Веритас сыграл свою часть плана, остальное было за тобой. Едва ли ты обмолвился с ним хоть словом о том, что возвращаться не планируешь. Едва ли ты дал ему понять что искренне надеешься что это последняя твоя миссия. Разве что он сам всё понял, потому и сунул эту записку.

«Удачи вам. И останьтесь в живых.»

Смешной ты, Веритас Рацио. Желать удачи тому, кто чуть ли не живое её воплощение. Хочется громко так засмеяться во весь голос, да только вот то ли это дождь такой сильный в Небытии, то ли из глаз рекой льются все накопленные за столько лет эмоции. Ты сжимаешь в кулаке записку, прячешь во внутренний карман. — «У вас с доктором интересные точки соприкосновения» — вспоминаешь ты слова Будущего. К чему бы он сказал это тогда? Должно быть до этого момента ты и не понимал. — У вас руки дрожат, — заметил доктор в первую встречу. Прижатый к твоей же груди револьвер, твои же пальцы, крутящие барабан, ты же по сути и жмешь на курок. Раз — холостой, два — холостой, три — холостой. Победная улыбка, самодовольный взгляд снизу вверх на этого ученого с каменным лицом. — Я всегда буду победителем, док, — говоришь ты, — Ведь жизнь это тоже своего рода игра. — Руки дрожат, — подмечает в ответ он и отбрасывает револьвер в сторону, — С каждым выстрелом вероятность словить реальную пуля всё выше, если не покрутить барабан снова. Вам ведь страшно. Ты открываешь глаза, отбросив воспоминание подальше. Рацио всегда читал тебя как открытую книгу, без всякого стыда. Да и чего бы ему стыдиться? Он ведь ученый, это в его природе. Чёрно-серое небытие обнимает тебя своим холодом и, отпустив вперед Прошлое — очаровательного малыша, в котором ты едва ли видишь себя, ты следуешь к выходу, веря и надеясь, что единственный, кому ты нужен в этом мире, будет тебя ждать. И вновь слово «Тело» не получает шанса обернуться правдой.

***

Планета Гармонии и вечных празднеств остается одним из множества кошмаров, которые ты будешь видеть по ночам всю свою жизнь. От этого не сбежать, ты давно смирился. Но по крайней мере в этой небольшой квартирке, где по ночам свет обыкновенно горит лишь в спальне, чтобы её владелец мог спокойно почитать, ты чувствуешь себя в безопасности. Твои светлые волосы собраны в не совсем аккуратный хвостик, а на лице у тебя чуть заспанный вид: совсем недавно проснулся после дневного отдыха. А сейчас стоишь на кухне в голубом фартуке, домашней, немного длинной для тебя футболке, позаимствованной из гардероба Рацио. Доктор тоже здесь, стоит рядом и помогает тебе готовить ужин. На фоне звучит какая-то аудиокнига, но, если честно, давно уже понятно что никому из двух людей на этой кухне она не интересна. Ты чувствуешь рядом тепло чужого тела, чувствуешь легкое прикосновение чужих губ к твоей макушке. Затем Веритас отходит, словно решив что с тебя пока что хватит. Но тут уже ты сам льнешь к нему, забывая про ужин, прижимаешься к чужой груди, слушаешь стук сердца, большая часть места в котором принадлежит тебе. — Устал? — спрашивает Рацио, и ты чувствуешь как его ладонь гладит тебя по спине. Так спокойно. Ты качаешь головой. Спать конечно хочется, но желание вкусно поужинать куда сильнее. Да и засыпать ночью хочется вместе, а не в одиночестве. Уже в постели ты забираешься под теплое одеяло, потом просишься в объятия дорогого тебе человека, которые тут же получаешь. Переодеваться при нем тебе всё ещё тяжело: то и дело скрываешь порой ладонями следы своего позорного прошлого. Но ты знаешь, что ни одно из мерзких слов, написанных на твоей коже твой партнер правдой не считает. Ты не «Раб», не «Шлюха», и никогда не станешь просто «Телом». Ты «Драгоценность», ты «Чудо», ты «Любимый». И он проведет пальцем по твоему телу еще не раз, выводя на нем очередное слово полное нежности и обожания. Он одарит тебя поцелуями и осторожными прикосновениями. Однажды он заставит тебя поверить в новую правду. Ведь так уж заведено. Буквы складываются в слоги, слоги — в слова, а слова, полные любви, остаются в твоем сердце и постепенно воплощаются в реальность. Человеку с именем означающим «истина» виднее, что этой истиной является.