Чай из ромашки.

На балконе выкуривая уже вторую сигарету, выдыхая дымку сизого цвета куда-то в тоскливое небо, Сонхва слышит знакомый хлопок дверью – это солнце к нему снова пришло к ночи и не рассчитало силы. Тихое, неловкое «ой» послышалось из прихожей и заставило ресницы затрепетать, пощекотало. Он не успевает обернуться, а Хонджун уже подлетает сзади (точно знает, где и за каким занятием искать), крепко обнимает и прижимается носиком куда-то возле шеи. У Хва сигарета вываливается из пальцев и улетает во двор с самого верха его грустной пятиэтажной панельки. У него всё здесь какое-то невесёлое. А от младшего резко, сильно пахнет дневными жёлтыми лучами, старыми книгами из библиотеки в колледже, свежими оладьями и любовью – чувствуется за милю. И это, пожалуй, одно из единственного, что может заставить Сонхва искренне улыбнуться (а единственное – это одно целое – сам Джун). Он к нему разворачивается и Хонджун запихивает ему в руки букетик маленьких, пахучих лекарственных ромашек (насобирал их из трещин в асфальте возле общаги), стуча браслетиками из множества самых разноцветных деревянных бусин по своим запястьям. И светится. Гладит большими пальцами тёмные круги под глазами Сонхва и улыбается ярко-ярко. Хва по вечерам не закрывает дверь, потому что его и ждёт, но вслух сказать всегда боится, и, наверное, уже не скажет никогда. – Высуши их, – говорит так каждый раз, потому что знает хорошо – Сонхва любит чай. – Я знаю, – бормочет едва разборчиво и направляется в комнату, с собой цепляя Джуна кончиками пальцев за край футболки. Они знакомы давным-давно, но никогда не были похожи. У Сонхва дома всегда по каким-то странным и непонятным взрослым причинам ругались родители и он плакал, а у Хонджуна звёздами самых ярких мечтаний была разрисована хоть и старая, но самая уютная в его жизни кровать. Но ещё тогда, где-то в детском саду, они могли разговаривать только о мультиках по восьмому каналу и игрушках (Хва уже тогда тянулся к розетке руками), а потом Джун пошёл в другую школу, или вообще уехал куда-то, и стало слишком поздно. И сейчас у Сонхва куча детских травм, а у Хонджуна – пирсинга в ушах. Сейчас Сонхва не может отделаться от извечной тревожности и суицидальных мыслей, молчания матери в детстве, собственных истерических извинений за простое присутствие, по-видимому, и кошмаров по ночам. Он вымотался и разбился, у него непросветный туман в глазах и шрамы по всему телу (на бёдрах их больше всего, ведь только там их никто не увидит – а всё потому, что мать когда-то смеялась над его руками). Он уставший, отчаянный, как голодная бесприютная собака на промозглой ноябрьской улице, и постоянно виноватый. Никто, кстати, так и не смог понять, в чём именно он виноват. В пятнадцать лет он сбегал из дома и ждал конца ссор под дождём без зонта, с музыкой в наушниках на полную громкость (она вроде как должна была помогать глушить слёзы от обиды, но он не помнит, работало ли это). Он пахнет, как граффити у подъезда, как ругательства, как ржавое лезвие, и иногда за собой тащит шлейф сигаретного дыма, болезней и плохих шуток. И ему самому от себя противно до ужаса. А Хонджун – мальчик, который снова появился в его жизни. Тот самый, с которым они вместе в детском саду воображали, что находятся в мультиках, и играли в игрушки. Теперь он вечно хочет не спать всю ночь, чтобы не пропустить рассвет, встретить его своими объятиями, а потом всё же провалиться в непрерывный сон на много часов и проснуться совсем поздно, где-то после обеда, и снова стать самым счастливым. У него глаза сияют солнышками и плечи разукрашены тонкими, маленькими татуировками. Их совсем много, они очень разные, но все легли на его кожу нежно и любовно, всем их хозяин понравился и стал настоящим другом. В свои пятнадцать он из чистого интереса подрабатывал в небольшом кафе на углу улицы, близко к дому, и уже тогда дарил людям свою очаровательную улыбку, искрящуюся настоящей радостью от общения и таким простым (от любой мелочи, детским и цветастым), зарождающимся на всю оставшуюся жизнь – это он поймёт немного позже – счастьем. Он забивал на уроки и вместо этого болтал с какими-то котами на балконе маленькой квартирки на первом этаже, которой хватало на него и доброго отца. Он пахнет не только как ромашки, а ещё как тёплый смех, как наклейки, прилепленные на лицо, как спокойная мелодия, фруктовая пастила и жевательные конфеты, фантики от них он принёс с собой из времён, когда с Сонхва его ещё не было. Сохранил, похоже, каждый, и ни одного не растерял. Сейчас Хонджун – просто мальчишка с первого курса, у которого во взгляде сияют мечты и яркое, такое заметное и замечательное «хочу быть рядом». Ромашки позже отправляются в сон между тёплыми и уютными страничками старого журнала. Включается телевизор и что-то неинтересное бормочет. Хонджун приземляется на диван и покоит голову Сонхва у себя на коленях. Спокойно, мягко, заботливо. Перебирает его чёрные волосы, жестковатые от неподходящего шампуня. – Как ты? – Нормально, – и слышать такой ответ – для Джуна самое большое облегчение. Сонхва ведь ему вроде как доверяет, поэтому он сказал бы, если бы было плохо. Да и Хонджун бы почувствовал, а сейчас всё, похоже, и вправду нормально. На самом деле, Хва правда доверяет. И даже, наверное, любит, но только вот сильно сомневается, что вообще так умеет. Поэтому молчит и будет молчать, хоть и сказать что-то хочется. Они ведь никогда не были похожи, и это Джун здесь тот, кто даже внешне напоминает способность любить. По-настоящему, крепко, долго. Бесконечно любить. И он тоже старшего любит, но только уверенно. И знает, что он это видит, чувствует, но себе просто не верит слишком сильно. У них всё вот так, и Хонджун знает о его ночных истериках и панических атаках. И знает, что без него Сонхва страшно ложиться спать, и знает, что спит он очень плохо (иначе у него не было бы этих мешков под глазами), и ему ужасно жаль, что он не может быть рядом всегда-всегда, чтобы напеть ему колыбельную на ушко и навеять хоть какой-то покой. Хва его хоть и не просит об этом никогда, он и сам всё прекрасно понимает. Джун лишь боится когда-то не успеть. Он ведь знает (не знает, но догадывается) о его очень плохих планах. А ещё он понятия не имеет, что они и вправду облюбовали своё место у Сонхва в голове. – А ты сделаешь мне чай? – раздаётся тихонько от Сонхва. Единственное, о чём он иногда мечтает – это угомониться. Унять надоедливую дрожь в руках и голосе и просто отдохнуть, – Сегодня мне тоже хочется… Можно, пожалуйста? – он просто безумно любит ромашковый чай по вечерам. Но только тот, что делает Хонджун, потому что больше ни во что на свете не вложено столько любви. – Хва, солнце, конечно, – младший поправляет любовно его прядь волос и рассматривает бледное лицо. Конечно, он сделает абсолютно всё. И с Сонхва это тоже что-то делает, потому что Хонджун о нём знает. И по-прежнему не уходит, вообще никуда не девается. Он лишь обитает поблизости, всегда как-то остаётся неподалёку. В колледже между парами всегда находит его, позволяет вздремнуть на своём плече, игнорирует косые взгляды и отвлекает от тяжёлого. Когда Хва звонит ему ночью в слезах и умоляет поговорить, он мчится к нему. По улицам, в пижаме и домашних тапочках. С собой всегда берёт запасы ценных слов, поцелуев и звёздного света, чтобы убаюкать. Всегда где-то близко, будь старшему хоть плохо, хоть нормально. Если Сонхва вдруг съедает страх, дрожь ломает его тело и крошит на части изнутри, слёзы выжигают глаза, словно кислота, он всё выдерживает – прижимает его к своей груди, напоминает дышать, говорит очень нежно и правильно. Правильно для Сонхва. И когда старший немного успокаивается, он напитывает его тем самым тёплым ромашковым чаем и коротким, приятным и настоящим поцелуем в солёные, до крови искусанные губы. И вместе они правда могут отдохнуть. Проспать до самого утра, и тогда ему всё же удаётся зажечь в Хва маленькую искорку, любопытство, пробудить нежность. Он позволяет ему обвести пальцами рисунки на своих плечах и поцеловать серёжки в ушах. Сонхва боится смотреть в глаза. Особенно ему. Его не хочется заставлять грустить. Сонхва кажется, что, глядя на него, можно только грустить и ненавидеть сильно-сильно. Поэтому обращается всегда неудобно и прячет взгляд. – Пожалуйста, не уходи сегодня, – он поднимается и утыкается лицом Джуну в изгиб шеи. Измученно, страдальчески жмётся к его безмятежным рукам, гонится за лаской и теплом, которых ему в глубине души так страшно не хватает. А младшему только улыбаться хочется. Он знает, что ответить. Знает, что ему предстоит сказать ещё слишком много всего, и на это всё не хватит и двух, а то и трёх дополнительных жизней. – Не только сегодня, – он целует Хва в макушку и обнимает плечи. Он пахнет очень печально – детским плачем, наказаниями самого себя за чувства в семнадцать лет, таблетками. Но это не противно, нет. От Сонхва просто не может быть противно, – Никогда.