Я пахну как боязнь смотреть тебе в глаза

Для Энджела всё и всегда заканчивалось утром. Вовсе не важно, где он проводил ночи: в студии ли, на улице, куда его временами отправлял его Вэл, в чьей-то тачке, в номере босса, даже в отеле. Как бы ни хотелось, чтобы вселенная взорвалась и новый день не начинался, утро неизменно наступало, и он заставлял себя открывать глаза, поднимался со смятых простыней, стряхивал с себя чьи-то конечности, понемногу отходил от трипа — было не так и важно, что он делал, но ночь заканчивалась, и приходилось начинать новый день. Снова и снова. Стараться в отеле, быть охуенным, шутить с Чарли, поддерживать, насколько было возможно, её нелепую мечту в то, что кучка наркоманов, ничтожеств и проёбщиков вроде них может стать лучше — а вечером буквально проёбывать это на съёмках, трахаться с теми, у кого не было ни имён, ни лиц, стирать их существование из памяти с помощью спасительных белых дорожек… Снова опускаться на дно — и начинать всё с начала. Что ж, наверное, в этом и состояла суть ада. В целом. Но был ещё… его личный ад. [Тупой ты говноед] [если ты не объявишься через двадцать минут] [и не расскажешь почему пропустил вчерашний эфир] [тебе придётся заглотить больше хуёв, чем ты представить можешь] [блядская ты шлюха] Энджел раздражённо переворачивает телефон, отворачивается, утыкаясь лбом в мягкий серый мех на его плече. Ещё немного. Он полежит так всего минуту — и всё. В итоге… Это утро заканчивало не самую плохую ночь. На самом деле… Это была одна из немногих хороших его ночей — может, поэтому, окончание должно было быть особенно жестоким. Поэтому было так тяжело отстраниться от него, открыть глаза, и запустить новый грёбанный день. Ему, конечно, никогда это не нравилось, но теперь, после всего — это было куда труднее обычного. […без меня ты никто] [это я тебя создал] [ты сдохнешь в одиночестве] [ты понял меня даст?] [а потом вернёшься и будешь умолять тебя разрешить отсосать мне] [и может быть тогда я подумаю] С Хаском было хорошо, конечно, иначе и быть не могло, и на какое-то время Хаск закрыл собой весь мир, всё то, что скреблось внутри и оседало в лёгких, как привычный красный дым. Хаск целовал его. Хаск был с ним мягок. Хаск был как новый, охуенный вид наркоты, от него было так хорошо-хорошо-хорошо, что это казалось нереальным, невозможным так объёбываться от близости с кем-то, от простого взгляда и простых касаний. О, он совершенно точно был наркотой. И от него, как и от любых наркотиков, был закономерный, неприятный отход. Энджел знал. С самого начала, до того, как он кивнул, согласившись пройти к нему в номер под нездоровый бой собственного сердца, знал, насколько потом будет нелегко. С Хаском было так хорошо, что от этого всё внутри переворачивалось, но он не мог врать себе и дальше. Одной ночи, и той — было более, чем достаточно. Потому что всё, что говорил ему демон с манящими кошачьими глазами, в конечном итоге не имело значения. Не могли они остаться вместе, его жизнь, да и жизнь в целом, так не работала. Хаск не мог понять его — ровно так же, как не мог и остаться с ним. Как не мог и любить, да и… Кого любить, чёрт, шлюху? Смешно. Энджел выпутывается из объятий, скидывает со своего бока тяжёлую, мягкую лапу, защищающую его от всего мира, заставляет себя сесть ровно, упереться всеми ладонями в кровать — да, так будет легче. Так он точно сможет выдержать, поступить, как должен, встать и одеться, выйти, и никогда не возвращаться, оказаться так далеко, как нужно, снова играть — одну единственную роль. Он играл её много лет, и знал отлично. Он должен был справиться. Только вот тело предательски вздрагивает, когда талию обвивают мощные лапы, а Хаск подаётся ближе на кровати. Энджел вовсе этой близости не хочет. У него от неё всё внутри рушится и дыхание сбивается. — Останься, — мурчит Хаск, лбом утыкается в его поясницу. Энджел сжимает зубы. Он точно не может остаться. Энджел даёт себе ещё несколько секунд. Разве это плохо? Несколько секунд… Они нужны были ему до того, как всё разрушить. Ему нужно было продлить этот момент хотя бы на пару секунд, немного подумать. Энджел закрывает глаза. Если бы и мог — что дальше? Они бы потрахались снова, окей, отлично, но что потом? Ему бы пришлось рано или поздно вернуться в студию, отчитаться перед Валентино, и Хаск бы, конечно, отпустил его, а потом принял бы назад, но… Нужно было смотреть правде в глаза: насколько бы хватило его внимания? Как долго он мог бы увлекаться его телом, как скоро бы понял, кто был перед ним на самом деле? […жалкий тупой пидор] [мерзкое тупое ничтожество] […я вырежу всех твоих ебырей в ближайший час если ты…] Сколько времени бы у них было до того, как демон поймёт, что его просто нельзя любить? Энджел открывает глаза. — Было весело, но мне пора, — прохладно говорит он, с досадой чувствуя, как сводятся все три пары его плеч. Ах, просто прекрасно. Он настолько хуёвый актёр, что не может контролировать своё тело. Дёргает руками, стряхивая с себя его объятия, всё его тепло — словно назойливое насекомое, а не единственное хорошее, что было в его ёбаной жизни. — Даст… — Слушай, Хаскер, — тянет он, поднимаясь. Не глядя на демона, подхватывает одну за другой свои вещи. Главное — не смотреть на него. Играть день за днём. Он сможет. Сейчас — сможет сыграть то, что должен был. — Мне понравилось, правда, но ты же не воспринял всерьёз мои слова этой ночью, верно? Вся эта чушь о любви… Я думал, мы отыгрываем сценку или типа того. Так или иначе, спасибо за приглашение, но теперь мне пора на работу. Энджел раздумывает над тем, чтобы поцеловать его на прощание, но быстро отметает мысль: нельзя. Он знает, что сломается, точно не выдержит — и больше не сможет поступить, как нужно, и никуда от него не уйдёт. А потом — через неделю, месяц или два, он надоест Хаску — и будет куда больнее. И этого он уже точно, наверняка, не выдержит. Поэтому и уходит так — молча, не позволяя себе даже взгляда на него бросить. Энджел знает, что Хаск не простит его. Знает, что наверняка сдохнет в одиночестве — во время следующего истребления? В канаве от трипа? Случайно во время секса? Не так важно. Потому что он знает ещё кое-что: когда бы ни закончился весь этот кошмар… В самую последнюю секунду, он вспомнит только о янтарных глазах, о единственной их ночи — и его объятиях.