Поймай меня, ты сможешь

На улице гремит гром. Ветер посвистывает в проводах и гуляет в кронах кленов — если глаза закрыть, будто море шумит, а не листва. После дневной духоты снова намечается ливень, но пока только редкие капли накрапывают о балконные окна, подыгрывая тихой музыке из колонки. Я поворачиваюсь на бок и целую Сёму в расслабленные губы. Он улыбается, не открывая глаз. Лежит на спине, заложив руки за голову, с накинутым на бедра одеялом. Не приставать к Сёме нереально. Несмотря на то, что недавно мне помогли доделать начатое в душе большой теплой ладонью, которая покоится теперь под светлыми волосами, вид превосходного тела Сёмы, растянувшегося в полный рост на моей кровати, будоражит и не дает полностью остыть. Закусив губу, я лезу рукой под одеяло. Касаюсь пальцами пока еще мягкого члена, веду ими выше и осторожно сдвигаю крайнюю плоть, чтобы потрогать пирсу. Сёма уязвимо вздрагивает и открывает глаза. — Хватит, — просит со смешком, нагло улыбаясь. — Нельзя? — спрашиваю, невинно похлопав глазами, и за шарик бережно двигаю штангу в нежной уздечке. Сёма вздрагивает снова, смотрит на меня со смесью раздраженного веселья, и… кое-что поплывшее в его взгляде намекает, что его заводят прикосновения к пирсе и моя озабоченность ей. — Такими темпами реально оторвешь, — фыркает Сёма, отстраняет мою ладонь и перекатывается под одеялом на живот, лишая доступа к члену. Облом! Приподнимается на локтях, стряхивает упавшие на лицо волосы и уточняет: — Тебе не надоест, да? Я решительно качаю головой. Нет! Меня туда манит, как магнитом. И вроде умом понимаю, что реально додергаюсь сейчас, но… еще разочек? — Аргх-х… — Сёма зарывается лицом в подушку, но я успеваю заметить его улыбку. Тебе нравится, обманщик! Тоже лыбу тяну. Забираюсь к нему под одеяло и плюхаюсь рядом на спину, прижимаясь к горячему боку. Как же круто лежать вдвоем голыми под одним одеялом. Такие размазанные ощущения после быстрой разрядки. Недостаточно. Но пока… пока мне просто кайфово валяться с ним и слушать Blinding Lights, вполголоса пропевая знакомые строчки. Сёма поднимает лицо от подушки. Рассматривает мои губы, даже дыша тише, а потом замечает: — Ты хорошо поешь. — Да? — Я вспоминаю тут же, как исполнял ему вчера на пороге. С ума сойти. Это было только вчера. — Угу. — Сёма наклоняется и, махнув мягкими волосами по моему подбородку, целует в шею. Как будто… пробует на вкус вибрацию припева, которому я продолжаю вторить, польщенный комплиментом. — Красиво… — Сёма тянется к моим губам, и в груди вспыхивает маленький пожар, когда я, обхватив его за шею, позволяю долго, сладко себя поцеловать. — Помнишь, — спрашивает он и остается у меня на груди, откинув голову мне на плечо, — тебя поставили петь на Восьмое марта? — Вообще забыл! — признаюсь честно, ежась от теплого дыхания Сёмы прямо в ухо. Нифига он вспомнил! — Тогда, кажется, Рябов заболел ангиной? Поэтому? — Не, — возражает Сёма. — Потому что Рябов сосет. — Сём… — зову с невольным волнением, копаясь в его волосах. — М? — А когда ты понял?.. — спрашиваю, отмечая как-то краем уха, что у него в плейлисте Blinding Lights добавлена дважды. Сёма не напрягается, но будто бы ловит суть вопроса заранее и задумывается над ответом. — Ну, что я тебе нужен? — Щеки пылают. Уверен, он чувствует, как разгоняется мой пульс. — До… беседки, — знаю, что он поймет, о чем я, — или после?.. Сёма молчит до конца песни, собираясь с мыслями. — До. — наконец говорит он еле слышно. — Незадолго. В горле встает острый ком. Пиздец. Выходит, он… увидел нас с Федей, когда… — Но это… — начинает Сёма серьезно, а я тяну его голову к себе и затыкаю глубоким, грубо обещающим поцелуем. Он шепчет в крохотной паузе, под одеялом перекидывая через меня ногу: — уже неважно… Неважно, Сём. Потому что… я залюблю тебя так, что в жизни не вспомнишь, когда было по-другому. Я тебе себя отдам целиком с таким, сука, удовольствием, и ты просто не представляешь… насколько нужен мне. Сейчас, здесь — и после. Где и как угодно. Я слишком долго трусил в тебя влюбляться. Его язык оказывается у меня во рту. Мокрый, до чертиков развязный поцелуй и тяжесть его тела там, где хочется больше всего, подстегивают накопившееся возбуждение. Обхватываю его бедрами, теснее прижимаясь к Сёме привставшим членом. Cбрасываю с нас одеяло, глажу и сжимаю подтянутый зад, заставляя Сёму сорваться — резким рывком придавить меня к матрасу и хрипло, с дрожью, сбиваясь, произнести: — Паш. Хочу тебя потрогать… там… можно? — Да… — от его голоса меня током прошибает от макушки до щиколоток. — Да, сейчас… Я вожу рукой под скатавшимся пледом у стенки, куда успел вытряхнуть содержимое аптечного пакета. И вот сейчас, когда Сёма покусывает край моей челюсти и гладит ладонями по груди, заигрывая с сосками, а меня колотит — и мне надо как никогда, я обнаруживаю гребаную пленку на втором флаконе со смазкой. Открытый в душе остался. Вот блядь! Сёма замечает, что я кипячусь, за его спиной пытаясь содрать упаковку. Заводит руку назад и молча отнимает флакон. Поддевает край пленки зубами и сдирает ее одним движением. — Да… — шепчу в полубреду, наблюдая, как он открывает крышку и выдавливает тугую каплю на ладонь. Растирает смазку между пальцами, опускаясь на меня вновь всем весом, и я так резво и призывно раздвигаю под ним ноги, что сводит от боли мышцы. — Давай… Сёма смотрит прямо мне в глаза, проводя скользкими пальцами по внутренней стороне напрягшегося бедра. Это до мурашек… смущающе и горячо. То, что за полминуты я уже на грани и всем видом показываю, как хочу ему отдаться, и как он заигрывает с моим нетерпением, продлевая агонию. Дышу рвано в его губы, не касаясь их, смотрю в темные глаза, но я весь там. Где его указательный переходит, выписывая влажный узор, на пах, соскальзывает под мошонку и поглаживает меня по краям сжавшейся дырки. Не переставая держать меня завороженным взглядом, Сёма облизывает припухшие губы. Черт. Я чуть не задыхаюсь, когда он надавливает на дырку. Его палец входит в меня легко на длину верхней фаланги, но Сёма не торопится. Ощупывает меня внутри, вводит палец глубже и… о боже, этот ленивый поцелуй, когда он склоняется к моему лицу. Я вцепляюсь в Сёмины плечи и подаюсь навстречу. Выеби меня пальцами. Пожалуйста. — Еще… — Нравится?.. — спрашивает Сёма тягуче, ошпарив мутным взглядом из-под ресниц. Я буквально насаживаюсь на его указательный, ерзая под ним, потираясь окрепшим членом о его стояк и задевая шарики штанги. Сёма просится внутрь средним, наконец продолжая изучать все то, что ему, кажется, интересно до одури. Как же он смотрит, медленно поебывая меня пальцами, когда разрешаю быстрым, жадным кивком и коротким поцелуем в солоноватые губы вставить два. Трет и играет, поворачивая запястье, внимательно, чутко ловит по моим реакциям, где надо… еще, вот здесь самое… Ах, черт! Меня выгибает под ним, с губ срывается задушенный скулеж. Сжимаю пальцы в себе так сильно, что Сёма, замерев на удивленное мгновение, ластится носом о мой висок и довольным шепотом просит расслабиться. Да. Как скажешь. Да… Его поцелуи жаркими следами полыхают на шее и плечах. Три пальца. На четырех я уже вовсю подмахиваю ему, обняв рукой за талию и глуша громкие, похабные всхлипы в его твердом плече. Я готов кончить с пальцами внутри. Но хочется большего. И когда Сёма вынимает пальцы и собственнически, облапав меня между ног как следует, гладит по промежности, растирая остатки смазки с ладони, я выворачиваюсь из-под него и перекатываюсь на живот. Поднимаюсь на четвереньки и, призывно оттопырив зад, оборачиваюсь через плечо, чтобы увидеть… как Сёма пялится на мою раскрытую, мокрую дырку. Этот жадный, долгий взгляд. Черт, вставь мне уже! Сёма встает на коленях сзади, и его налитый член тяжело шлепает меня по заднице. Снова пытаюсь обернуться, но его рука давит на затылок, заставляя уткнуться взглядом в собственные пальцы, до побелевших костяшек сжавшие простыню. Прислушиваюсь сквозь плавную, тихую музыку из колонки и ток крови в ушах к шороху упаковки. Покусываю губы, чувствуя, как он раскатывает презик, лишь слегка приподнимая член с моей задницы и тотчас давая ощутить прикосновение скользкого латекса, шлепком опуская член обратно. — Сёма… — мой голос не узнать. Связки немеют. Он лениво, будто никуда не спешит, трется о меня. Щелкает крышка флакона. Я весь мокрый там и липкий от смазки. Сёма растирает часть по себе поверх резинки и, опустив руку мне под живот… проводит несильно, дразня, по моему колом стоящему члену. — П-прекрати… — выдыхаю, опустив голову и зажмурившись. На обратной стороне век пляшут кислотные пятна, в ушах шумит, и я едва слышу музыку — так мне хочется спустить. — Сёма… я хочу трахаться… Сём… — Я… вижу, — как же, сука, сложно, оказывается, не кончить на его голос, полный дрожи и нескрываемого желания оказаться во мне поскорее. Так что ты тянешь? — Скажи, если… — Хочу, — еле выговариваю, пульс чувствуя даже в кончиках пальцев. Сёма выдыхает неровно и прижимает головку к моему входу. Пощипывает латексный кончик, выше подтягивая резинку, и я понимаю тотчас, зачем. Потому что чувствую прикосновение пирсы к чувствительным краям дырки — штанга требует больше места в презике. Сёма медленно водит головкой вверх-вниз, шумным виноватым шепотом произносит: — Паш, не могу больше… прости… — и наконец толкается внутрь. Его дрожащая ладонь опускается мне на поясницу. Он не придерживает член, потому что я расслабляюсь под него, зажмурившись, легко, будто пускаю в себя регулярно. Я привыкаю, дыша через раз, к чувству наполненности, больно прикусив щеку с внутренней стороны и зажмурившись. — Паш… — столько похоти в тоне, в голосе, сливающемся с ритмом песни. — Паша… — Сёмина ладонь вновь соскальзывает мне под живот и трогает член, не спуская с волны возбуждения. — Ты… Он бы остановился, увидев мое лицо. Но я умру, если он поставит на паузу, а потому, сжав губы, стараюсь раскрыться сильнее и медленно подаюсь навстречу очередному осторожному толчку. Шарики пирсы настойчиво давят сквозь латекс. Сёмина рука, подрагивая, гладит мой член от основания к головке, оставляя на ней влажные следы смазки. Я постепенно вхожу во вкус, закрывая глаза и расслабляя губы. Сёма сдерживает себя что есть сил — чувствую, как он тормозит себя от резких движений, давая нам обоим просто привыкнуть к размеренному, изучающему ритму, знакомя меня со своим членом. В горле перехватывает. Сёма приподнимается, вставляет вдруг туже и глубже, пирса охренительно тесно прокатывается внутри под латексом — и меня прошибает так, что я чуть не падаю на локти. На глаза наворачиваются слезы. Издаю громкий, отчаянно откровенный стон, содрогаясь от густо накатившего жара. Черт. Вот так со мной еще не было. Он во мне целиком, и штормит меня в эти мгновения буквально от каждого его движения внутри. — Еще, — требую, глуша остроту в горле, оставшуюся от стона, жадным глотком. Сёма кладет руки мне на бедра и тянет к себе, насаживая на член до упора. «Так?» — Да… еще… Сём… — Хорошо… Сёма больше не замедляется и не сдерживается. Берет меня, получив разрешение, быстрыми, сильными толчками, шлепая яйцами по заднице. Его пальцы жестче впиваются в бедра. Он издает низкий гортанный звук, вдруг замедляется, силясь отдышаться. Вынимает член, а мне становится пусто, и я снова позорно скулю, не в силах собрать звуки в слова. Зачем? Сёма толкает меня лицом в подушку, а затем переворачивает на спину. Ох, черт. Ты… С облегчением и радостной улыбкой принимаю вес его тела и его — обратно, когда Сёма устраивается сверху и вставляет в меня, грубым поцелуем впиваясь в губы. Я уже обожаю раздвигать перед ним ноги. Посасывать его язык и похабно, чувствуя, как его разматывает от этого, покручивать задом и сжимать его в себе. Не представляю, как жил без секса с ним. — Какой же ты… — Сёма прерывает поцелуй, облизываясь, и близко всматривается в мое лицо. Задирает мою ногу выше и, не переставая двигаться во мне с жарким, дыхание сбивающим напором, наклоняется и коротко целует в коленку, — …охуительный, Паш. В башке мутно, ничего не соображаю. Отвечать в состоянии только поцелуями. Притянув к себе его голову и крепко сжав волосы в кулаке, жалю губами в шрам на подбородке, в приоткрытые губы, в мокрый от пота висок и щеку. Уязвимо вздрагиваю, когда Сёма пальцами одной руки щипает и тянет мой твердый сосок, а другую пропускает между нашими телами, обхватывает мой тяжелый ствол и потирает большим пальцем головку. — Ах-х… Сёма… Плавит от количества ощущений. Его губы. Его руки. Двигаются в такт с его членом глубоко внутри. Он будто знает, как со мной надо. Грубо отодрать, пока не заскулю и не забьюсь под ним как бешеный, чтобы тотчас замедлиться и убить плавной нежностью. Повторить снова, когда потребую, яростно толкаясь в его кулак: — Выеби меня еще… посильнее… Ах! Да! Черт!.. Да… И когда у меня голоса не остается орать и воздуха — чтобы им захлебываться, а мышцы ног уже тверже натянутых канатов от постоянного напряжения, возбуждение, перешагнув черту, бьет по телу оглушительным приливом. Не успев предупредить, лишь прижаться к Сёминому рту дрожащими губами и прошептать в них его имя, я вздрагиваю, обтираясь о его кулак, и забрызгиваю спермой наши животы. Сёма упирается горячим мокрым лбом мне в плечо. Скорее чувствую, чем слышу сквозь дикое биение сердца на пике кайфа, его протяжный стон. Кажется, я извиваюсь под ним, сжимаясь так плотно, что Сёме хватает нескольких быстрых, глубоких движений, прежде чем он замедляется, падая на меня всем телом, и кончает в резинку. Легкие горят. Голос завтра вряд ли смогу подать без боли. Голова плывет, как и потолок с размытым пятном света от настольной лампы перед глазами. Мне нереально хорошо вот так, с Сёмой на мне — и по-прежнему во мне, поэтому я недовольно вздыхаю, когда он с трудом поднимается и вытаскивает член. Наблюдаю из-под ресниц, как он пакет находит, отправляет туда полную резинку и бросает где-то на полу. — Иди ко мне, — требую сипло, протягивая к нему руки, и Сёма, поймав мой взгляд, улыбается так довольно и сыто, что меня плавит просто. То есть трахаться с ним я не стеснялся, но эта улыбка… Да, вот сейчас самое время залиться краской, Паш, будто не ты просил себя отодрать и давал в зад как в последний раз. — Иди сюда, — повторяю, облизывая его взглядом от растрепанных волос и легкого румянца на щеках до члена, пирсу в котором торжественно обещаю себе после таких нагрузок не трогать до завтрашнего утра. — Ну иди… Сёма сдается без боя, опускаясь в мои объятия и целуя в губы. По плечам обмякшим чувствую, как он зверски вымотался. На меня тоже усталость накатывает, и я не уверен в затее дойти до душа. Ни капли не уверен. Провалиться бы в сон, обнимая его и гладя по спине. Сёма нащупывает край одеяла и натягивает на нас. — Лучший, — бормочу ему в губы, закрывая глаза и куда-то проваливаясь под наконец пробивающуюся сквозь вакуум музыку и шум зарядившего на улице ливня.