Поймай меня, ты сможешь

Котенок: пути! Вы: не путю))... Котенок: да я! в пути хд Котенок: экрн плохо тпается Котенок: диииии Котенок: жд Котенок: и Вы: лол)... у вас там чо, «Географ глобус пропил» в честь окончания практики?) Не, отмечали они позавчера вечером. Паша с длинными промежутками из-за сбоившей в их глуши связи слал пьяные кружочки: с пением под гитару у костра, угрожающими тучами комаров, жареными сосисками и настойками, которые всей группе разливал веселый руководитель практики. Я в ответ слал кружки из нашего пятачка в лесопарке. Пацаны позвали на пиво и шашлыки. И смею заметить — мы не встретили там ни одного комара! Представляю, какая жара меня ждет в кровати с Пашиным возвращением. Имею в виду… миллион и один укус, конечно, потому что насекомые его обожают, и Паша сто пудов спать не будет давать ни себе, ни мне, расчесываясь со страшной силой. Но и о другом… тоже думаю. Ну типа ебать. Почти полторы недели его в городе не было. Я на стенку полез к концу четвертого дня. Вечность уже Пашу не обнимал, не целовал, не нюхал и не трахал. Так что да, я буквально минуты отсчитываю до его электрички. И мне не стыдно признаться, насколько я слаб! Котенок: Да это тлф лагает, в яму. упл) ничго страшног , не волнуйсяя Вы: Какую яму?.... Не сомневаюсь, что яма — меньшее из зол на геофаке. Особенно после фотки, на которой Паша, по трусы мокрый и по колено в какой-то ряске, тащил на себе прибор, напоминающий камеру на огромном штативе. («Это теодолит!»). Яма хотя бы относительно безопасна и даже может задержать Пашу от активных попыток утонуть в болоте. Котенок: Ясам рыл!) Звучит гордо. Звучит… твою мать! Твою мать бы удар хватил, если бы она видела, что я творю. От переписки отвлекает едва не сбежавший из кастрюли грибной суп, который умудряется за пять секунд превратиться в огромное облако вскипающей пены и чуть не залить всю плиту. Резким выпадом вырубаю конфорку и с облегчением перевожу дух. На волоске буквально был от ахтунга. Нафиг я суп вообще разогреваться ставил, если до приезда Паши еще минимум час? Вы: Угу) потом расскажешь…. Варил этот суп, естественно, не я, а тетя Таня, Пашина мама. Не знаю, за какие заслуги, но она почему-то меня очень любит — и пришла в неописуемый восторг, когда узнала, что мы с Пашей снова «дружим». Выяснив у Славика — (который, кажется, любит меня не очень после того раза, когда я утром съебаться не успел до его прихода), — что я приеду Пашу с практики встречать, тетя Таня наварила нам супа и заставила его забрать. Серьезно, я так и чапал с полной кастрюлей по улице, благо Пашины предки живут в соседнем от Славика доме. Вообще, я бы Пашу на станции встретил. Но она в семи минутах ходьбы, и Паша категорически настаивал, что допрет рюкзак самостоятельно, а мне лучше позаботиться о хавке. «Вы готовить учиться собираетесь? — наехал на нас Славик пару недель назад, когда мы за милую душу вточили пожаренные им картоху и котлеты. Вышло случайно. Просто мы втроем футбик смотрели, голевой за голевым шли и шатали нервишки, а сковородка стояла на столе посередине. Славик погрозил нам котлетой, наколотой на вилку. — Лавочка с халявными харчами скоро закроется». «Щас и забьемся! — оптимистично заявил Паша. — Кто первый что-то пиздато приготовит, тому Слава дарит ром!» «Если желудок не откажет к тому времени», — пробурчал я, взявшись за протянутую ладонь. «А с хуя ли я-то ром дарю?!» — возмутился Славик, но разбил спор. Пока результаты неутешительные. На моем счету три сгоревшие гренки, на Пашином — тушенка на костре. Тоже сгоревшая, кстати. Так что грех было отказываться от супа тети Тани. Котенок: жестьь я соскчился! тлф садится. 48 мин. лечуу А я как! Мы почти полтора месяца встречаемся, и кому-то покажется, что это такая хуйня по меркам жизни и даже одного лета. Я и сам не заметил, как время пролетело. Потому что накрывает каждое утро, как просыпаюсь с голым Пашкой, блаженно дрыхнущим поперек меня, словно в первый день нашего «Ого, да мы, получается, придурки, которые зря бегали друг от друга?» и после первого поцелуя под теплым ливнем. Я неделю только ходил переваривал, что у нас отношения. Какое тут привыкнуть? До сих пор с трудом догоняю, что я тот счастливчик, улыбку которого регулярно вижу в зеркале. Сижу за кухонным столом и пялюсь на аватарку в мессенджере. Та самая фотка, где радостный до усрачки Паша в болоте пытается утонуть с теодолитом наперевес. Взгляд сам собой падает на подпись контакта. Котенок. Я забил его так вроде по приколу, типа «Гы, какой сахарный сироп», и вроде из-за нейтральности прозвища. Ни родители, с которыми я еще не разговаривал о новых обстоятельствах личной жизни, ни коллеги на работе, ни кореша — никто не прикопается, почему мне написывает и названивает «котенок». Записал, погиенил, что Пашу порвет, если он узнает, и как-то думать забыл. А после мы искали вдвоем Пашин телефон, он попросил набрать, и… я увидел, как забит в контактах у него. Точно, сука, так же! «Я первый это по приколу придумал!» «На тхэквондо тоже первый пришел?» «Ну тхэквондо ладно, за тобой приперся, но тут — точно первый!» «Пруфы, Билли!» Поцапались, посрались до пены у рта, потом случайно… потрахались — и с каменными ебальниками и видом оскорбленного достоинства оставили «котят» на серьезных щах. Теперь хрен поменяю. И он, походу, тоже. Клоуны, не? Пока жду Пашу, успеваю осилить три главы книжки, которую посоветовала Тори перед квизом по литературе. Подготовиться к настолько обширной тематике, конечно, нереально, а потому это… скорее классная мотивация прочитать что-то новое. Паша в поездку забрал какой-то свежий детектив, а я вот с Терри Пратчеттом знакомлюсь. Учитывая, что я со школы ничего художественного не читал и отвык, дело продвигается медленно, пусть мне и интересно, куда завернет творящееся в сюжете сумасшествие. Увлекаюсь настолько, что вздрагиваю, когда слышу звонок в дверь. Уже? Как он в подъезд проник, миновав домофон?.. Запоздало вспоминаю, что я не у Паши комплект ключей забирал, а к Славику утром заскочил на работу. Да это и неважно — потому что я роняю книжку и бросаюсь к двери, задевая кухонный стул и чуть не пробивая им холодильник, будто у меня в жопе пружина, которая отталкивает меня от дивана. — Привет! — Я распахиваю дверь и тут же пячусь назад со сдавленным: — Господи… — Хы! Не угадал, всего лишь я! — весело говорит насквозь грязное нечто, отдаленно — зелеными глазами на чумазом лице — напоминающее Пашу. Он что, носом ту яму рыл? — Че лицо такое кислое? — Паша переступает через порог и бросает на пол, стягивая с плеч тугие лямки, рюкзак вдвое больше него. Захлопывает дверь, снимает кросы, которые теперь только на помойку, и, лучезарно улыбаясь, объясняет: — Мы просто напоследок перед отъездом решили измерить сцепление почвенных частиц, а душевые уже закрыты были на базе! — Он спрашивает вдруг требовательно, протянув ко мне руки: — Где мой поцелуй? — Епт, Паш! — Я делаю еще шаг назад синхронно с тем, как он прет на меня, источая божественный аромат болота и костра. — Куда тебя целовать, бля?! Я серьезно. Ни одного чистого места. Его надо целиком в стиралку на режим с дополнительным полосканием. — Ты что, не соскучился? — коварно усмехаясь, спрашивает Паша, не переставая шаг за шагом оттеснять меня к двери ванной. Хоть и воняет так, что хоть стой, хоть падай, но эти родные, еще не целованные губы… Аргх! Может, черт с ним? Вместе потом помоемся? Черт! Черт! Фу, Сёма, фу! Его надо срочно замочить! Буквально же — прямо в одежде. Паша тянет, театрально выжимая слезу в голос: — Я вот тебя целовал, хотя ты лягушек резал… — Ну не прямо же сейчас я их резал! — огрызаюсь и решительно распахиваю перед ним дверь ванной. Произношу, еле-еле отказываясь от затеи отмыть его самостоятельно: — Паш, там вещи чистые на стиралке, я тебя умоляю… — Умолять, — сдается Паша и ржет тихо, проходя в ванную и подмигивая мне, — чуть позже будешь… Он захлопывает дверь прямо перед моим носом. Жду не дождусь. Через минут сорок и еще три главы книжки спустя Паша, наконец вернув человеческий облик, чистый и влажный от кончиков темных кудрей до натянутых на распаренное тело футболки и трусов, напрыгивает на меня на пороге кухни и жарко выдыхает в ухо: — Ну привет, котенок… Схватив его за задницу, прижимаю спиной к холодильнику и впиваюсь в губы. Облизываю верхнюю. Покусываю нижнюю и глубоко, до одури сильно целую, когда приоткрывает рот на шумном выдохе. Мой! Паша теснее скрещивает лодыжки у меня за спиной, одной рукой обнимает за шею, а другой ерошит волосы и поглаживает затылок. Не сомневаюсь, что он вздрочнул в душе: так лениво и расслабленно плавится в моих руках, позволяя вылизывать его рот языком и жать к холодильнику, будто никуда не торопится. Мягко улыбается в поцелуе и трется о меня, понимая, что заводит этим до звона в ушах. Медленно опускаю его на ноги, целую снова, едва требовательно задирает голову. Лезу под его черную футболку и несильно пощипываю чувствительные соски, дожидаясь, пока станут твердыми под пальцами. Паша дышит тяжелее и смотрит на меня завороженно невменяемыми глазами, приоткрыв рот и слабо прикусив кончик языка. Он хотя бы осознает, какой у него соблазнительный вид в такие моменты? — Возьми меня прямо здесь, — шепчет Паша, не вытерпев долго, отлипает от холодильника и придвигается максимально близко, а у меня мурашки расползаются по голове и плечам от его охуенной откровенности. Если он хочет, он никогда не молчит. И я обожаю это. — Паш… — Я же собирался накормить его с дороги. Но как же… в шортах тесно, особенно когда на ширинку опускается его ладонь и принимается наглаживать вверх-вниз по молнии. Голодный он явно не в буквальном смысле. — Потом… давай?.. Жалкая попытка. — Сейчас хочу, — потому что с ним спорить бесполезно. Ох, черт. Я отступаю на шаг, волю собирая в кулак, но Паша вдруг поворачивается ко мне спиной и, оттянув резинку трусов, сбрасывает их на пол. Смотрю под бодро участившийся пульс на его упругий голый зад и бедра, загоревшие под палящим солнцем в их географическо-практической глуши ровно по границе самых коротких Пашиных шортов. Все, что бледное и пока что без засосов — только для меня. Он оборачивается через плечо, палит на меня зелеными глазами и, глубоко прогнувшись в пояснице, так оттопыривает зад, что я вижу, как поблескивает смазка между половинок. Вообще без совести. Короткое замыкание в башке. Паша удивленно выдыхает и прячет усмешку, когда я припираю его к холодильнику, грубо, до одури тесно обтираюсь о его зад и шумно вдыхаю запах его шампуня. Меня долго уговаривать не надо. Паша встает на цыпочки и, подрагивая от предвкушения, весь вытягивается между мной и дверцей, когда я, положив ладонь на его зад, указательным провожу между половинок и надавливаю на влажную дырку. Вставляю в него палец и двигаю им внутри под тихо срывающееся с Пашиных губ «Да», просто умирая от желания выдрать его хорошенько на всю длину, пока не заскулит и не попросит сбавить обороты, а потом, отдышавшись — добавки. Пульс дубасит в висках, я едва себя контролирую. Но… блин, не здесь, не на кухне у Славика. Я вынимаю палец. Не успевает Паша открыть рот, одной рукой хватаю его поперек живота, а другой придерживаю под зад и отрываю от пола. Никогда не перестану охреневать с того, какой он легкий. Паша вскрикивает и матюгается от неожиданности: рывком, подбрасывая его на руках, перехватываю удобнее — держу теперь под коленками и поперек спины, ухватив под мышкой. — Еба-ать, Сём, — тянет Паша не то возмущенно, не то восхищенно, запрокинув голову и озорно сверкая глазами. Ага. Именно это и собираюсь. Я отношу его по коридору до комнаты, едва выдерживая вид его возбужденного члена, который еще ни разу не потрогал, и опускаю на кровать. Паша садится, стаскивая футболку через голову, и наблюдает из-под ресниц, как раздеваюсь я. Его взгляд нагло задерживается на штанге в моем колом стоящем члене. — Дай я немного… — Паша ерзает на краю кровати и так умоляюще смотрит в глаза, будто я его лишаю самого дорогого. Как скажешь. Подхожу к нему вплотную и запускаю руку в его волосы, с силой сжимая. Стаскиваю Пашу с края кровати, заставляя усесться на полу на пятки у моих расставленных ног. Смотрю вниз, на его губы, которые медленно размыкаются и… боже, это лучшее ощущение на свете. То, как он обхватывает головку и облизывает ее языком, дразняще поигрывая кончиком со штангой в уздечке, а потом, наученный внушительным опытом сосания моего члена каждый день вместо «Доброго утра», пускает глубже — прямо в глотку. Возбуждение густо скапливается внизу живота. По мозгам это зрелище вкупе с теснотой его горячего горла и плотно сомкнутых губ дает так, что мне приходится отстранить Пашу, потянув за волосы, спустя какую-то минуту. Я дрочил давно утром — и мне ничего не стоит спустить прямо сейчас, потому что с ним моей руке не тягаться. Паша нехотя выпускает член, напоследок лизнув пирсу. — Обломщик! — комментирует, но улыбается, довольная зараза, прекрасно понимая, что заставило меня остановиться. — Надень на меня презик, — требую хрипло, рукой сбрасывая упавшие на лоб волосы. Паша закусывает губу и, помедлив, послушно поднимается на ноги. Доходит до тумбочки и возвращается с флаконом смазки, который кидает на кровать, и квадратиком упаковки. Надрывает, вынимает резинку и, скромно опустив взгляд, прижимает колечко к моей головке. Челюсть ломит от желания подрочить о его руку, пока он возится, чудовищно неторопливо раскатывая резинку по члену и пощипывая латексный конец, чтобы слишком туго не облегал пирсу. Справившись, Паша поднимает голову, целует меня и увлекает, обняв за талию, за собой. — Как же мне тебя там не хватало… каждую ночь хотелось… — бормочет он мне в губы, выворачивается из объятий и опускается на кровать. Коленно-локтевая — его любимая. Член дергается и наливается крепче, когда он раздвигает ноги и всем своим видом недвусмысленно молит заняться им. Выдавливаю немного смазки на ладонь и опираюсь на колени позади Паши. Касаюсь внутренней стороны его бледного бедра и зависаю, почувствовав плотный бугорок комариного укуса под пальцем. Черт. В самое нежное, твари. Паша вздрагивает, но тотчас расслабляется: кажется, ему скорее приятно, чем нет, когда я растираю смазку по одному укусу и осторожно провожу скользкий след к соседнему, повыше. — Сём… — зовет Паша просительно, отвлекая меня от растирания смазки по его бедрам и заднице. Голос Паши срывается от откровенного нетерпения: — пожалуйста, ну… пожалуйста… Не дожидаясь повторного приглашения, надавливаю на влажную дырку сразу двумя. Паша низко опускает кудрявую голову и сцепляет пальцы в замок, пытаясь расслабиться. Плотно провожу подушечками вверх-вниз и давлю настойчивее — а Паша позволяет мне вставить почти до костяшек и плавно подвигать средним и указательным внутри. Вот так. Отлично. Есть особый кайф, который ловлю от заигрываний с его чувствительностью во время подготовки. Мягко поглаживая его крепкий член, руку просунув под его животом, и одновременно растягивая его в такт медленной, доводящей Пашу до тихого постанывания в подушку дрочке. — Ну все… хватит… — проговаривает он тихо, с дрожью в голосе, когда я уже увлеченно поебываю его четырьмя пальцами, большой устроив в ложбинке между ягодиц. Паша с трудом поднимается на колени и, резко потянув меня за руку, когда вынимаю из него пальцы, неожиданно сильно опрокидывает на спину. — Моя очередь, — заявляет Паша, седлая мои бедра. Он заводит руку за спину. Не спуская с меня взгляда, касается моего члена и, приподнявшись, прижимает к заднице. Дыхание перехватывает от садистской паузы, которую он берет, улыбаясь, пока просто лаская мою головку о свой вход: плавно двигает задом и неприкрыто наслаждается моей реакцией. Я абсолютно беспомощен перед желанием усадить его на свой член. — Паш… — зову сорванным голосом и кладу ладонь на его бедро, но тотчас по ней получаю. Ах, черт! Мне приходится безвольно бросить руки на плед по обе стороны от взрывающейся от напряжения головы и, полыхая, смотреть на самый возбуждающий в мире приватный танец, который он исполняет прямо на мне, не переставая дрочить мне о свою дырку в ленивом, выматывающем темпе. — Паша… блин, — сухой язык наждаком проезжается по губам. Его возбужденный член покачивается на каждом движении, на жестком животе выступают капли пота, — я тебя прошу… ну… Он прав. Я умолять готов. Вот сейчас, когда он вьющуюся темную прядь сдувает со лба и, помедлив, прижимает головку теснее. Вижу, как меняется в выражении его лицо. Как шире становятся темные зрачки, как приоткрываются припухшие губы — и с них срывается безмолвный горячий выдох, когда Паша чувствует меня внутри. Я так соскучился. Так давно не был в нем, что задерживаю дыхание, пока он не опускается, сантиметр за сантиметром принимая меня целиком. Паша кладет ладони мне на живот, блуждая затуманенным взглядом по моему лицу. Глушит, сжав губы, сладкий, похабный звук, рокотом прокатывающийся по горлу. В нем охренительно. Не выдерживаю и приподнимаю бедра навстречу, покачивая Пашу на своем члене, и он стонет, не вытерпев, в голос, прикрывая глаза и поддаваясь легкому, разогревающему ритму. Теперь он не против моих рук: тискаю и сжимаю его бока, насаживая его на себя сильнее и грубее с каждым новым толчком. Он пиздец какой верткий и гибкий. Просто контрольный в висок — то, как Паша круто подмахивает. И на его лице я ловлю всю гамму эмоций: от яркого, до дрожи пробивающего удовольствия, когда не спускаю его с члена, двигаясь глубоко внутри, до отчаянной жажды вернуться, когда сам поднимается, вытягиваясь и царапая мой живот ногтями, до головки, дразнясь о мою пирсу под латексом. — Сёма! — вскрикивает вдруг Паша, запрокинув голову, и меня мутит от желания провести языком по влажному от пота изгибу его горла. Я беру его размашистыми движениями, крепко сжимая за бедра. Беру, с головой накрытый тягучим маревом желания, на всю длину, грубо, настойчиво и быстро, как он любит. Паша дерзко сжимает маленькую дырку и жалобно поскуливает сквозь зубы под звонкие, хлесткие шлепки моих яиц о его зад. На его глазах выступают слезы, они же звенят в голосе: — Ах! Сём! Да… — Паша зажмуривается и обхватывает свой твердый член, принимаясь надрачивать в кулаке. Черт, как же он любит, когда его вот так, не щадя, дерут, крупно дрожа и по глаза заливаясь потом под ним или на нем верхом, с катушек слетая от его громких откликов, от хнычущего: — Еще… да… Сёма, еще вот так… Мне становится в нем все теснее, и я чуть не оставляю в Пашке резинку, жадно вбиваясь в него и сжимая его половинки пальцами. Возбуждение бьет через край, перед глазами мерцает темень. Я издаю низкий, долгий стон, не понимая, от него или от бешеной пульсации крови звенит в ушах. Еще несколько раз. И я срываюсь раньше него, заправляя полную резинку спермы и чуть не отключаясь от яркости ударившего оргазма. Паша послушно позволяет снять себя с члена и уложить на спину, поменяв нас местами. Все тело гудит. Я устраиваюсь на Паше и, облизав его солоноватый кадык, быстрыми жалящими поцелуями прохожусь вниз по груди и животу, чтобы оттолкнуть Пашину ладонь и взять в рот его твердый член. — Ах! — Паша выгибается и толкается в мой рот, оставляя на языке терпкий вкус предсемени. Я затаскиваю его ноги себе на плечи и, подрагивая от долгожданного удовлетворения, сосу ему, пока, постанывая, он не вцепляется больно мне в волосы и не кончает в два залпа мне в рот. — О… хре… неть… — улыбаясь, проговаривает Паша на частых выдохах, едва находя в себе силы сбросить ноги с моих плеч. — Иди сюда… — Он тянет меня в объятия и целует в мокрые губы. Бормочет еле слышно до безобразия счастливым тоном: — Я такой оттраханный, просто, блин, кайф… После душа мы все-таки доходим до кухни и супа. Паша в одних трусах и футболке устраивается с тарелкой на табуретке, а я, еле шорты застегнув на голое тело, растягиваюсь на диване, подложив под спину подушку. Не, ну у него талант, однозначно. Разводить на секс. Еще улыбается, поглядывая на меня поверх тарелки, как будто… хули как будто? Он донельзя собой доволен — к гадалке не ходи. Я доволен не меньше. — Хочешь, чо покажу? — спрашивает Паша. — М? — У меня нет сил общаться словами, только бровь выгибать. Могу аж в трех выражениях. «Что такое?», «Я заинтересован» и «Какой бред». Сейчас выбираю второе. Паша оставляет тарелку на столе и уходит в прихожую. Бля, как подумаю про то, что у него целый рюкзак вещей, которые он будет сто лет разбирать и стирать — а я же пожалею его и впишусь с ним на пару… Но эти мысли отходят на второй план. Паша возвращается с цепочкой, болтающейся на пальце, в которой я немедленно, резко выпрямляясь, узнаю свою подвеску в виде молекулы серотонина на цепочке. Мать подарила на поступление. Не знаю, почему сделала выбор в пользу нее — но мне понравилось. У цепочки, правда, замок откололся еще весной, и я таскал ее на рюкзаке, повязывая вместо брелока. Паша зачем-то попросил с собой в поездку, и я… как-то забыть успел. А сейчас он мне ее кидает в подставленные ладони и объявляет, возвращаясь к супу: — Клуб очумелые ручки к вашим услугам! Я смотрю на новенький замок, потом снова на Пашу. Он там еще и цепочку мне чинил в перерывах между ямами и болотами?.. — Что? — Паша ловит мой взгляд и улыбается. — Любишь меня, да? Я киваю и улыбаюсь в ответ. Да как, черт возьми, тебя не любить? Он говорит, отправляя ложку супа в рот: — А хочешь, я скажу тебе три заветных слова? Я в нетерпении. Паша подается вперед и шепчет проникновенно: — Рюкзак… сам… разберу… — Ну в самое сердце! — ржу, застегивая подвеску на шее, и плюхаюсь обратно на спину. — Доедай и иди сюда… Поваляемся и вместе его сожжем.