Одночасье

      Круглый стол, тихий, не бьющий в глаза приглушенный свет. Очки, которые валяются рядом, и бутылка вина, разлитая лишь наполовину. И много другого алкоголя, что приватные официанты тихо разносят, скользя тенями по комнате. Они всё видят — но будут молчать. Казино. Место, куда люди приходят, получая наживу лёгких денег — а уходят, прощаясь с честью, капиталом и жизнью.       На стол вылетают карты, с шелестом падая, и показывая все грани ужаса, что может только пережить человек за краткие мгновения, которые он видит в отражении своих давно пустых и остекленевших, жалких и презираемых глаз, никем не любимых и мертвых. И как меняются, не находя в глазах напротив ответ. Слышатся рваные волнующиеся вздохи и полуслышные разочарованные стоны. Играют — но не по крупному, а всего лишь так, что б на выдох — и в царство смертных навеки все чувства. Сумма, поставленная на кон, почти ничего не значит. Значит что-то только одна жизнь, что уже не борется за бесполезностью сего. Никчёмная жизнь человека, которого втянули сюда как игрушку — и возможно, сейчас его голову пробъет пуля, предусмотрительно выпущенная из пистолета, который приставлен к затылку. Масти, карты — всё мечется перед глазами. Но никчёмная ли? Можно ли сравнивать жизнь человека, давать ей оценку и ценность, смотреть на её истинность, подлинность?       Он удивительно спокоен, движения словно плавят всё, что происходит вокруг. Словно тот, чьей жизни ничего не угрожает — и ведя себя так, как следует настоящему хозяину положения, он поглядывает на карты. Расплавят каждого его взгляды и руки, кто находится в этой комнате, как податливый метал в руках опытного мастера, что погружает его в праведный, всеведущий огонь. Каждый облизывает губу, или перекатывает металлическую трубочку во рту, наблюдая за актёрским мастерством, изящными пальцами, испещренными мелкими венами, что ярко выделяются синевой на бледной, молочной и столь очаровательной коже. Он так давно не видел солнечного света, что сейчас, щеки, что горят румянцем у многих, у него пылают льдом, снежной зимой и ванилью.       Вновь объявляют карты, и они сбрасывают, вскрываюстся, и кажется, что это не закончится попросту никогда. Тишина, столь тяжелая, что давит на руки, держащие карты, на руки, что с каждым разом всё менее уверенно называют свою ставку. что перестала прерываться музыкой. кадык дергается, и противник шумно сглатывает. Он следит — и наизусть знает каждое отточенное годами движение, что сейчас идёт в небытие. А сигарета, зажатая в зубах, даже пусть — с сладким привкусом клубники, тлеет, сгорая в аду. Вашем личном аду.       Алкоголь мешается с шлейфом дорогих и тяжёлых духов, которые больше напоминают кольца Змея из библии — искушение, власть, порок. Все запахи и пары сплетаются в единую композицию, которая будто обволакивает каждого в этом проклятом месте, что дышит этим вдохом — последним вздохом. Спокойствие почти не напускное — исход вечера предрешён, и только идиот может позволить мысль, что сегодня никто не умрёт. А если не умрёт — станет личной игрушкой кого-то из сидящих здесь. Дым от сигарет и кальянов мешается в отвратительно горькую сладость, что остаётся тягучим мёдом, вяжущим и столь навязчивым на языке, и мажет по шее укусом-поцелуем, оставляя после себя лишь желание снова вдохнуть этот запах. Даже зная, что он убивает тебя изнутри.       Крупье вновь метает колоду, вновь нервно кусает губы, просматривая насквозь всех нежданных господ, и лишь не может понять — насколько тому, чья подрагивающая рука держит маузер, хочется стрелять? И видит в его зрачках ответ, что перекатывается где-то меж ребер, пуская по телу электрический ток, кровь и заставляет при малейшем движении падать на колени, обливаясь слезами.       Алкоголь плещется в дорогих бокалах, и игра идёт, и всё также на стол выпадают нужные карты, и слышится молчаливый крик — всё идёт не по плану, всё идёт так, как не надо. Тот, на кого наведён пистолет, всё также спокоен. Словно неживая кукла, внутри у которой давно завяла целая оранжерея, которую так давно не пытались взрастить заново. И те цветы, что поднимали остро пахнущие головки, словно отматывая плёнку времени далеко, на многие года назад. Красная Королева — его сегодняшний талисман и погибель. Или, может, столь очаровательной даме стоит изменить фаворита? Тихий, покорный голос объявляет комбинацию выпавших карт: фулл хаус и флеш рояль. В мгновение дрогнувший голос, крик, победная улыбка. И пистолет опускается вниз, не веря, что его детям сегодня не предстоит пробить череп гостя, заключенного в гостевые покои поневоле.       Фишки за круглым столом, пытливые и похотливые взгляды, что раздевают его, уже даже — почти и не мыслимо, а осязаемо. Настолько, что зная, что выигрыш за ним, он и сейчас не позволяет себе откинуться на спинку изящного кресла. И Королева остаётся покорна своему верноподданному, чьи глаза, опасно блестящие жёлтым янтарём и морским сапфиром, оставаясь столь беспристрастно-прекрасными, выражают лишь усталость. И торжество — он встаёт, уходя, и более никто не смеет перечить ему, а пистолет, смотрящий в спину, снова бессильно опускается.       В ушах гремит «Прекрасное далёко», и оно не обретает новых смыслов — слишком поздно для слова, которое так часто формируется в душах людей — никогда. Каждая строчка дышит отчаянием взрослого поэта, что более никогда не пройдёт свой путь от начала — и до самого конца, сумев ничего не повредить в хрупкой, хрустально чистой душе. Он протирает глаза, пытаясь избавиться от настойчивого дыма, что застилает их — остался полуразрушенный хрип этого заведения, откуда он вышел полноценным победителем. Не из схватки — из войны. Но пелена дыма, что застилает глаза, кажется, не уходит, сколько не три глаза, сколько грехов не отмаливай.       Дорога уходит вдаль — а куда идти ему? Ведь каждый раз, когда он уходит, он получает новые раны — рваные, колотые, резанные и сквозные. он закуривает — хотя ненавидит сигареты, просто потому, что.? Телефон давно разряжен, и он включает его, видя жалкие пятнадцать, четырнадцать процентов. И ни одного сообщения, что могло пропустить его в этот светлый мир, послужить пророком в проклятом веками изнеженном мире, который проклинает каждый, кто приходит в него, исчезая после пеплом.       Семь лет назад, шесть — и так, по годам, он вчитывается в каждое слово, каждый раз делая новый затяг, пока видит каждое слово, полное едкой лжи. И он видит, что абонент в сети — печатает. Он сжимает телефон в руке, дрожащей так отчаянно, как не дрожала в казино — когда речь шла о его жизни, пока остальные хотели выторговать побольше денег и его жизнь, желая лично пристрелить — или увезти на край света. Он сидит на парковке, снова выпивая этот яд. ждёт, пока отвергнут снова, пока вновь скажут убираться. И наивно верит, что будет по другому.       И знает, что не будет, никогда не будет, пока проклятая земля носит его, позволяя бежать вдаль. Сигарета, дотлевшая до пальцев, обжигает их, но он смотрит на экран, читая единственное сообщение с горестью. Ты обещал — обещал, пока демон вытаскивал тебя, жертвуя. Он встаёт с холодного асфальта, доставая сим-карту, ломая её на две части, выкидывая блокнот с номером в мусорный бак. От телефона остался корпус — а у него обнажилась новая жизнь. Давно незабытый человек: Привет И вперёд, по новой жить, И вперёд, по новой — В диапазоне между отчаянием и надеждой!