Сон и сигареты

В первые ночи, когда я оставался у Ларри, он очень долго ворочался, и мы засыпали только под утро. Тогда между нами не было особой близости, чтобы задавать вопросы, но странная бессонница повторялась, и я предложил свое снотворное. Ларри покачал головой и признался, что нет лучше снотворного, чем сигареты. Все оказалось так просто. Он начал уходить покурить, когда мы собирались спать. Я оставался один, инстинктивно перекатываясь на освободившуюся теплую половину кровати. Было одиноко и неуместно находиться в подвальной комнате, когда отсутствовал ее хозяин, обыденно высвечивающий игру телевизор, наши восторженные крики, музыка из старого магнитофона. Я чувствовал себя неуместным в тишине этого помещения, но Ларри быстро возвращался и расслабленно плюхался в кровать, желая спокойной ночи. От него веяло горьким запахом сигарет, который не мешал мне засыпать к нему вплотную. Кошмары никогда не преследовали, когда я ночевал рядом. Он просился отойти все раньше и раньше, даже не пытаясь уснуть без сигарет. Я все также лежал один, следя неморгающим взглядом за вытянутыми полосками света на потолке и тенью листьев, что иногда стукали по подвальному окну. Все чаще я замечал шум воды в старых трубах, гул, исходящий, казалось, от самих стен. Я выучил, в каких точках кровати самые скрипучие пружины. Я не мог засыпать без Ларри, преданно ожидая его возвращения. Он приходил все позже и засыпал все хуже, казалось, принимая все мои кошмары на себя. Не могу объяснить иначе, почему они никогда не снились мне в его присутствие. Мне хотелось отблагодарить его, показать, что он для меня самый близкий и важный. Я разрешал снимать с себя протез перед сном, а он не стеснялся плакать при мне. Эта ментальная близость была так хрупка и трепетна, приятна. В одну из привычных минут ожидания я поймал себя на мысли, что не помню, когда последний раз ночевал у себя. Осознание этого оказалось довольно приятным. Ларри возвращался, по привычке небрежно сбрасывая верх пижамы прямо на пол. Он ложился рядом и что-то увлеченно шептал мне, а я не мог слушать. Я концентрировался на том, что старался делать вдохи более глубокими, втягивать приятную сигаретную горечь, что пропитывала волосы Ларри. Мне становилось так спокойно, и я придвигался ближе к теплу чужого тела, а меня добродушно заключали в объятия. Он не пошел курить всего единожды. После выпускного, когда мы пьяные завалились на матрас и накинусь друг на друга, как пубертатные подростки, которыми и были тогда. Я вылизывал его шею, ловил его вздохи, прогибался под прикосновениями и постоянно думал о том, что мой Ларри не должен пахнуть сладким алкоголем. Мы начали встречаться. Помню, что в его глазах мелькала вина, когда он выходил покурить после секса, оставляя меня одного. Я привычно считал трещинки в штукатурке потолка, замечая для себя новые разводы и расколы. Тело остывало, запах Ларри выветривался, и я плотнее укутывался в одеяло, задерживал дыхание, надеясь удержать его призрачный след присутствия до возвращения. Как бы сильно не было выжато уставшее сознание после всего, что мы творили, глаза никогда не хотели слипаться, но стоило услышать скрип половиц, на лестнице замаячить высокому силуэту, уловить витавшую вокруг него горечь, и я отключался в мгновение. «Сигареты — лучшее снотворное», — вспоминались слова Ларри, когда приходилось ночевать в одиночку. Он, бывало, оставался на ночную смену и без его теплых рук и губ с привкусом сигарет сон отказывался идти. Я валялся до утра, растирая покрасневшие глаза и ожидая его возвращения. Ларри приходил, приводил с собой запах влажной туманной улицы, тепло своих прикосновений и пачку сигарет. Мы засыпали рядом всего на пару часов, и мне нужно было вставать в универ. Мы выбрали отличающиеся пути по жизни, но всегда шли бок о бок. С ним я открывал мир: первая бессонная ночь, наполненная смехом, первый концерт любимой группы, первая выпитая бутылка пива, первый поцелуй, первый раз, первая съемная квартира, первая вечеринка, на которой по очереди придерживаете волосы, пока блюете, первая зарплата, потраченная на новую приставку, первые проблемы с заполнением бумаг и оплатой коммуналки. Но было кое-что. Неозвученное табу. Тема, которой нельзя касаться. Мы, кажется, сами не помнили, с чего это началось, но я никогда не смел проситься выйти покурить с ним, а он никогда не звал. Я смотрел на его силуэт через стеклянную балконную дверь, убеждал себя, что действительно вижу сизый дым, уносящийся ветром, внимательно следил за колыханием его длиннющих волос, меж которыми иногда отсвечивал красноватый тлеющий кончик сигареты, рассматривал профиль любимого лица, мечтая его нарисовать, но никогда не решаясь. Ларри в какой-то момент стал оставлять дверь открытой, и мы переговаривались так. Он – стоя на балконе, я – сидя на кровати напротив. Дым, бывало, заносился внутрь спальни, и я с интересом следил за его дивными завитками, но его запах мне не нравился, он был другим, без примеси самого Ларри. Меня полностью устраивал сложившийся быт, я любил жизнь, людей вокруг меня, учебу и мог назвать себя счастливым человеком. А Ларри был не против работать на кухне ресторана, рисовать картины на заказ, предпочитал жить моментом, отдав мне всю ответственность за организацию остальной части жизни. Только сигареты стали уходить у него быстрее, пачки мялись сильнее обычного, а в глазах проскальзывало раздражение. Он признался, что хочет бросить курить, потому что боится умереть раньше меня, но просто забыл, какого засыпать без этого горького запаха, и я посмел преступить черту балконного порожка. Курить оказалось не настолько приятно, как вылизывать прокуренные губы Ларри, но теперь мы стояли рядом и выкуривали одну сигарету на двоих, и я, смеясь, повторял: «Теперь мы задохнёмся в один день».