Ничего нового – опять голая

      «Они же думают, что они же, блять, как в кино. Мы будем сегодня ругаться, а завтра трахаться. Пиздец.»

      Крошечное рассуждение, которое должно было потеряться в линии повествования очередного неимоверного популярного шоу, — вышло слишком личным и очевидно откровенным для них. Антон и Арсений сидят в салоне, пока светофор беспрерывно мигает красным огнем. Дождь негромко стучит о крышу, а машины за окном бесполезно сигналят. Дима прав, в очередной раз прав. Арсений зависим от гневных криков, противных угроз и бесчисленных осколков битой посуды, ровно так же как и Антон. Момент, когда глаза темнеют от злости, дыхание становится неровным и скомканным — их наркотик, доза которого бесконечна. Светофор пищит слишком громко и зеленый свет загорается в ту же секунду, освещая искривленные в недовольстве губы Антона. Он до треска сжимает искусственную кожу руля, смотря на поток машин впереди. — Ты как? — отчего-то спокойно спрашивает Арсений, не поворачивая головы. — Заебись, — бесстрастно откликается Антон. Вновь холодный, почти неживой тон, и перед глазами все плывет, а тихий вздох летит в пустоту. — Как Ира? — не отступает Арсений. Антон крепче хватается за руль и давит на педаль газа, вплотную прижимаясь к машине. — Нормально. Ты знаешь, все как обычно.       И он действительно знает, потому и не пытается выдавливать из себя дополнительные идиотские вопросы. Господи, Арсений знает, слишком хорошо знает каждую деталь пресловутого «как обычно».       Фонари противно светят, бессовестно вторгаясь в мрак салона. Арсений щурится.       Молчание. До сумасшествия натянутое молчание, от которого сводит мышцы, а рассудок трясется от напряжения. Арсению приятно. Он ожидал и, если быть честным, хотел услышать именно такой ответ. Ребра щекочет. Осознание всей мерзости ситуации искрится внутри, но ему, словно кислород, необходимы эти отвратительные эмоции. Кровь кипит, а возбуждение подкатывает к горлу невнятным комом.       Они доезжают до отеля в томительной тишине. Оба понимают, чего хотят, но стальные стены лифта сковывают, позволяя лишь беспрерывно смотреть в глаза, что блестят нездоровыми искрами.       Трель и двери наконец открываются, выпуская в коридор. Совершенно обычный до тошноты: с желтыми люстрами, безвкусным ковром с невнятными цветами, что стерлись под подошвой посетителей, и фанерными дверьми коричневого цвета.       Арсений достает свой ключ и бредет к номеру. Антон идет следом в соседнею комнату, ожидая, что Попов зайдет вместе с ним, но тот быстро проворачивает ключ в нескольких метрах.       Шастун приподнимает бровь, всем своим видом показывая непонимание и крайнее недовольство.       — Арс, ты чего? — произносит он тихо, отчаянно сдерживая разгорающийся гнев. Неотрывно глядя на Арсения, Антон резко вдавливает маленький резной металл в замочную скважину, ожидая ответа.       — Открываю свою дверь. Разве не видно? — привычный, абсолютно примитивный сарказм бьет по тонким нервам, вызывая дрожь.       Антон толкает дверь. И эта пара метров между ними становится непреодолимой преградой, что вынуждает поджать губы и сомкнуть челюсть.       — Ты понял про что я.       К горлу подкатывает невыносимая горечь. Арсений с вызовом поднимает подбородок, хмурясь возмущено. Да, он вновь угадал. Он вновь получил желаемое: гневный взгляд, нервно подрагивающие пальцы и жесткий тон, что не терпит притворства и вранья.       — О, ты про то, что я не буду с тобой спать? Антоша, серьезно? Как же я мог? Ты же само совершенство, как я так?..– откровенно дразнит его Арсений. Мурашки бегут вдоль позвоночника. Эта опасная игра сбивает дыхание. Он видит как темнеют глаза Антона и это, безусловно, искусство. — Шастун, наш невероятный Шастун, от которого тащатся все девчонки, а он ебет только свою любимую, нежную Ирочку. Зачем же мне разрушать такую прекрасную историю, мой милый?       Антон хватает Арсения за запястья, быстро приподнимая их, и притягивая к себе. Ноги путаются, а с губ слетает томный выдох, когда Попов наконец прижимается к чужой груди. Глаза все так же искрятся неистовым безумием, зрачки сливаются с некогда зеленой радужкой. Он зол, невероятно зол. Арсения ведет, восторг трепещет в грудных спицах.       Оторвать взгляда от неистовой злости, что смешалась с яркой, практически бешеной, страстью невозможно. Антон грубо тащит Арсения за собой, толкает в номер и бесцеремонно прижимает к белой стене. Отпуская запястья, он так же быстро врезается собственными ладонями в штукатурку возле головы Арсения. Глухой удар звенит в ушах, коленки едва заметно дрогают.       — Ты невыносимый, — рычит Антон в самые губы. Жаркое дыхание окончательно убивает неистово бьющее сердце.       — Ты понимаешь, для чего это! Знаешь в какой стране живем, знаешь кто мы, знаешь заморочки Шеминова и все равно ебешь мне мозги!       Антон кричит, забывая о посетителях и персонале отеля, что без сомнения слышат каждый шорох через тонкие стены. Но ему плевать и это самое удивительное. Удивительно мерзкое. Арсений сглатывает, горло больно сжимается. Дышать невозможно. Все расплывается от подкатывающего возбуждения.       — Скажи, — шепчет Арсений, аккуратно касаясь низа чужого живота.       Антон пропускает воздух сквозь стиснутые зубы. Дьявольский шепот и легкое покалывание от медленных прикосновений, что поднимаются к груди, в очередной раз убеждают в чертовской сексуальности Арсения. Он не в силах остановить его, потому принимает каждый разряд, прикрывая глаза. Кончики пальцев мягко давят на горячую кожу сквозь тонкую футболку. Касания точечные. Нежные пальцы доходят до шеи, она пылает, краснея неестественно, когда чужая ладонь сжимает ее.       — Скажи, Шаст, — Арсений крепче стискивает горло, — скажи, что нравится, — он вытягивается, едва касаясь сухих губ напротив.       Антон беспорядочно дышит, грудь вздымается, а горло саднит. Он не открывает глаз, мажет губами по чужим и выдавливает хрипло:       — Ты не представляешь насколько.       — Антош, поверь мне, представляю, — отвечает Арсений, наконец грубо целуя.       Он нагло пропихивает язык, отпуская шею, чтобы зарыться пальцами в отросшие белые волосы. Он больно тянет за них, вынуждая Антона оторваться и откинуть голову. Арсений тут же припадает к слегка красной коже подле скул. Целует скомкано и неспешно ведет влажную дорожку к отпечаткам ногтей на шее. Он зализывает каждую синеватую впадинку, а после всасывает кожу, оставляя багровый засос. Антон тихо стонет и отрывает руки от стены, в моменте цепляя подбородок Арсения. Он кусает его губы, пока Попов мычит, ощущая железный привкус крови. Внизу живота больно скручивает и ответный стон растворяется в поцелуе.       Несчастная одежда разлетается по всему номеру в считанные секунды.       Снова.       Ничего нового — опять голая.