Взрослая девочка

Эшли — взрослая девочка, которой можно заниматься взрослыми делами. Например, показывать попу в широко распахнутый глазок камеры, носить крохотные трусики из двух кружевных заплаточек на лобке и пояснице с тонкой соединительной ниточкой, мостом, переброшенным через ее «пропасти удовольствия» (Эшли пока стыдно говорить грязные словечки типа «пизда», «жопа» или «анус», эти грязные-грязные словечки вымарают ее тело, тщательно распаренное в воде с пахучей пеной, проскрабированное, выбритое, увлажненное лосьоном с запахом кокоса). Еще Эшли может показать грудь, полную и округлую, не сдувшуюся до воздушных шариков, из которых выпустили воздух, после карантинной диеты. Ни одной растяжки нет. Кожа, выстилающая ее идеальное тело, также идеальна. За идеальность Эшли неплохо так донатят, и устраивать жатву токенов с полей недроченных или недодроченных хуев она приходит стабильно в шесть вечера. Заканчивает к четырем утра, до того, как сквозь тональник и консилер проступят синяки под глазами, до того, как естественное освещение проберется сквозь зашторенное окно и размажет техниколорную атмосферу комнаты. До того как Эндрю вернется со смены. Или с пьянки. Или от другой… Братик не замечает, или не хочет замечать, пропускает, так сказать, «мимо глаз» грудь третьего размера и факт взросления Эшли. Как объяснил ее постоянный патрон, готовый сидеть каждый вечер по три часа в приватке, «человек становится личностью, когда зарабатывает первые деньги». Так вот, Эшли стала личностью — она все-таки неплохо зарабатывает. Хватает на всякие бьюти-процедуры, дополнительное освещение и продукты из супермаркета для среднего класса, — уж лучше, чем питаться из мусорки. Или соседями. У Эндрю вообще нет нужды работать — ее хорошее генетическое приданое могло бы обеспечивать их долгое время. Даже с потерей внешнего лоска, этой порнографической кукольности, Эшли бы пользовалась популярностью: сейчас так много искушенных любителей персиков в разных стадиях созревания. В общем, Эшли как статуэтка денежной жабы, только потереть некому. Эндрю мог бы и потереть, то есть, попросить один раз, чтобы быть на постоянном обеспечении — пора и ей позаботиться о братике, так? Еще с Эшли можно выпить пива. Покурить. Потрахаться. Стандартный перечень занятий взрослого человека. Эшли хочет как-то показать ему, что она теперь взрослая девочка. Взрослая и идеальная девочка. Может, подпортить себя, дать понять, что только ей решать — быть идеальной или не быть? Испортить кожу, например. Ее совершенную, молочно-розовую, шелковистую кожу. Татуировкой. Набить что-нибудь… Эшли ведь без проблем заработает себе на татуировку тем или иным способом, то есть, тем или иным отверстием, и покажет братику, что взрослая девочка и с ней весело! Набить бы что-нибудь… Кричащее. Может, «Собственность Эндрю Грейвса» или «Я твоя, Эндрю». Может, на лобке. А потом прокричать это, когда братик окажется в ней, чтобы закрепить обещание, как клятву. Ведь она взрослая, а взрослые не нарушают клятв и обещаний. С братиком Эшли может быть настоящей. Может говорить все, что выскользнет в прямой эфир в ее сознании, а с патронами любое слово, криво легшее на язык… Минус патрон, короче. Ее цифровые поклонники такие нежные и впечатлительные. Или их любовь просто ненастоящая, легко отталкиваются. С патронами Эшли старается быть… Или становится? Становится куколкой Лили, которая кусает, облизывает, раскрывает губы в розовом блеске, хихикает, прикрывает руками рот — ногти длинные, розовые, с лепниной розовых мишек и белых сердечек — и воспроизводит «thank you», «thank you, baby» за дождь токенов. Конечно, как заботливый братик, Эндрю поначалу был недоволен ее способом заработка. Когда на ужин в день первой зарплаты Эшли заказала все, что было в меню китайского ресторанчика через квартал (много-много свинины, так сладко отдающей человечиной), Эндрю нахмурился и спросил: — Выторговала пиздой? — Еще запах не успел выветриться. Братик заглядывал на стримы. Он не признавался, конечно же не признавался, но кто еще прятался под ником «BigBrother» и вбрасывал шестьдесят девять токенов с подписью «BigBrother watches you»? Эшли представляла, как он закуривает на перерыве, заходит на стрим и показывает ее своим коллегам со словами «это моя сестричка, красавица сестричка, трудолюбивая и красивая». Братик играл в непонятные игры, не давал конкретики. Эшли даже пробралась к Эндрю, пока он отсыпался после смены, но запнулась об «1984» и упала на колени. Удивительно, как не запнулась о бутылки и банки из-под пива, сваленную в кучи одежду, одноразовую посуду, пустые коробки пиццы и лапши. Грязи у Эшли и без этого было предостаточно. Братик выпроводил он ее, вручив книгу, чтобы «не страдала хуйней, занялась облагораживанием еще и мозгов, не только пизды», и шлепнул по заднице так, что на стриме пришлось сидеть в шортиках — на коже остались не поддающиеся косметической маскировке следы. Синяк менял цвет, а Эшли прикладывала свою ладонь поверх отпечатка ладони братика, закрывала глаза, гладила и мяла кожу, замирая в предвкушении, что получит еще один удар, еще и еще, пока не начнет щипать, и потом будет больно садиться… Наверное, братик не хотел, чтобы Эшли так легко узнала правду. Спрятал ответ в книге. Умный, взрослый братик. BigBrother, короче. Эшли теперь тоже взрослая и станет умнее, конечно станет!

***

Жара держится весь день и не спадает ночью. Сегодня у Эшли выходной, и она не может уснуть: огромная пластиково-металлическая муха вентилятора жужжит посреди комнаты, застревает лопастями в густом жарком воздухе, на соседней улице битый час пульсирует сигнализация. Эшли забрасывает в сомнамбулический калейдоскоп родительского дома только под утро: занавески матери в цветочек, кремовые обои, ажурные торшеры, деревянное лакированное распятие на дальней стене и девицы Эндрю, как из преисподней. Он приводил домой одноклассниц или первокурсниц местного колледжа. Держался с ними за ручки, вел по лестнице к своей комнате, иногда целовал сразу, в полутьме коридора, прижимал к стене. Эшли видела, как его колено расталкивает бедра в сеточке чулок, в стороны. Странно, но братик будто отсеивал девушек по какому-то чулочному принципу: были и девочки с сияющими платиной волосами, черными волосами, чернее ночи и настроения Эшли, рыжими, розовыми, зелеными, синими. Но чулки одни и те же. Черные в мелкую сетку с кружевной каймой. Эшли откладывала деньги с обедов, чтобы купить такие же, несколько пар сразу. В день, когда ей исполнилось шестнадцать, когда мать позвала завтракать — на завтрак в дни рождения был торт — Эшли надела чулки с ощущением, что наступает новая глава в истории ее жизни. Эшли надеялась, что Эндрю заметит, что захочет и ее бедра растолкать своим коленом, залезть в рот языком, придерживая за волосы… или за шею… Однако Эндрю даже глаз не поднял. А когда поднял, его глаза не выражали ничего — ледяные зеленые кристаллы, мертвые драгоценные камни, вырытые из-под земли и вставленные ему в глазницы. Похожие на глаза маньяков из детективных документалок, под которые Эшли засыпала. Он продолжал водить подружек. Чулки с тех пор были разные, и у Эшли ни за что бы не получилось купить каждую пару, только если бы желудок съежился до размеров горошины. Ну или с неба начал падать долларовый дождь. Денег никогда ни на что не хватало. Еще Эндрю перестал целовать их в коридоре. Дверь захлопывалась, и Эшли припадала к стене в коридоре, подставляла стакан к уху, как проводник звука. Слышно было, как работает организм дома — как вены от крови, гудели трубы. Эшли жмурилась, вслушиваясь, не шевелилась и не дышала, чтобы не упустить ни звука. Старания редко окупались. Порой слышались приглушенные выкрики — интересно, он утыкал их лицом в подушку или накрывал рот рукой? — или рубленые приказы Эндрю. Эшли довольствовалась малым, и в итоге залезала рукой себе в трусы.

***

Сейчас у Эшли есть деньги — много денег. На депозитах и в наличке. А еще — коллекция чулок. Эшли надевает черные чулки в мелкую сеточку с кружевной каймой и выходит к братику. Эндрю скидывает форменную куртку, отпинывает кроссовки к полке с обувью. Он затерто-поблекший после смены. Эшли знает пару десятков взрослых способов натереть его до блеска, в ее богатый инструментарий входят и руки, и губы, и язык, и грудь, и ноги — внушительно, правда? Эндрю перемещается по квартире ленивым, тяжелым шагом. Достает из холодильника пиво, садится в кресло и щелкает по каналам. Закуривает. Окна зашторены. Горит свет, экран распыляет белое, интенсивное сияние, но все равно темно — Эндрю оттягивает весь свет на себя, как черная дыра, пустота, поглощает все краски, тени, переливы, за пределами Эндрю нет ничего. А вдруг Эндрю украл куртку и не ходит на свою дурацкую работу разнорабочим и на свои дурацкие смены, а ходит к какой-нибудь девке? Хотя… Ладони у него обросли мозолями, пальцы битые-перебитые, костяшки в царапинах и синяках. Наверняка не надевает перчатки. Эндрю никогда не боялся замарать ручек, только если не об Эшли. Вот бы провести краш-тест его верности, но незаметно! С ним и вправду можно говорить о чем угодно, но после того, как Эшли начала стримить, братик начал пресекать любые попытки вторгнуться в его личную жизнь. Один из последних разговоров прошел следующим образом: — Перестань вести себя как ебаная тупая малолетка. Эндрю швырял слова будто мусор, такой начитанный, умный братик, а для нее доставал самое грязное, дурно-пахнущее из глубин своего богатейшего лексикона. — Не ебаная вообще-то… Эшли задерживается перед экраном: по ядовито-зеленому полю бегают игрушечно-маленькие человеческие фигурки. — Съеби, не прозрачная. — Что-то ты сегодня не в настроении, братик. Эшли виновато опускается на колени, подползает к братику на четвереньках и прижимается к его ноге, притирается щекой к бедру. Джинса быстро натирает кожу, и ей хочется сорвать с него одежду, почувствовать кожа к коже. Одна рука Эндрю покоится на подлокотнике. Рукав закатан до локтя, кожа вздыблена венами. Он напряжен: банка, приконченная в два глотка, смята под его худыми пальцами, лицо пустое, глаза пустые — только отражают изображение на экране. Эшли уйдет спать, а он продолжит пить, пока не вырубится прямо в кресле, прям как отец: интересно, где именно, на какой глубине живет эта привычка? Можно ли извлечь ее, вырезать как опухоль? Съесть? Эшли на пробу разжимает большой палец: Эндрю отворачивается от телевизора, смотрит, и во взгляде что-то незаметно смягчается. Он позволяет ей разжать руку и откинуть банку. — Братик, а твои шлю… твои девушки тебе вены облизывали? — Нет. — Жаль. Они у тебя такие красивые. Везде, наверное. — Сомневаешься в моей красоте? — Сомневаюсь, что мое мнение тебя беспокоит. Эшли подросла достаточно, чтобы понимать, что делает мужчину красивым. Лицо, так-то, не самая важная часть. По возможности стоит заглядывать в штаны. На стримы порой заглядывали красивые парни с очень некрасивыми хуями. В одной из книжек Эндрю Эшли вычитала об уродливом «существе» Квазимодо. Вот у очень красивого парня мог быть какой-нибудь Квазимодо-член: кривой, с покромсанным швом кожи от удаленной крайней плоти… или тонкий, похожий на палочника, засунь его в себя, и выпустит лапки и усики, только их и получится прочувствовать, мерзкое копошение… Эшли, конечно, не вела статистики по красивым и некрасивым членам. Просто… подмечала детали? Трудно не подметить, когда деталь красноречиво пихают в камеру. Умные книжки Эндрю действительно облагораживают мозги с той же эффективностью, с какой кожу увлажняет дорогой лосьон с запахом кокоса, и Эшли многое понимает теперь. Какая разница, какой член будет у патрона, даже самого чуткого, внимательного и доброго, как ее постоянный патрон, сопровождающий дрочку умными изречениями? Все равно ее «пропасти удовольствия» пустуют. Эшли стала взрослой девочкой, и даже красивым, но цифровым хуем пустоту из нее не выебать. Пустоту из нее можно выебать только хуем братика. — Может, я обиделся. — И как мне вымолить прощения? Эндрю кивает на свою руку: — Оближи. Он перекладывает руку с подлокотника на колено. Эшли ведет носом и языком по дорожкам вен, занюхивает и зализывает их, как наркоман героин. Их семейка проклята на генетическом уровне. Эшли нравится. Эндрю пропихивает ей пальцы, горькие от сигарет и соленые от пота, в рот по самые костяшки, давит на язык, оценивая мягкость и упругость. Другой рукой тянет за волосы вверх, садит к себе на колени. Эшли со стонами облизывает его пальцы, посасывает каждый с особой тщательностью, сильно втягивая щеки, смотрит на братика. Он лезет ей под юбочку, трогает кромку чулок, но останавливается. Недостаточно опьянен: ей и пивом. — Мы можем быть как греческие боги в твоих умных книжках… Как Зевс и Гера, Кронос и Рея, как Макарей и Канака, да? — Не все они боги. — Какой же ты душный, братик… Может, я специально так сказала, чтобы ты хотя бы интеллектом меня придушил? Если у Эшли есть пару десятков взрослых способов натереть Эндрю до блеска, то у него есть два рабочих инструмента удушения помимо интеллекта: красивые руки и красивый член. — Ты знаешь только об их отношениях, или о том, к чему эти отношения привели? — Не важно, к чему привели… Важен сам факт, хи-хи! Он поднимает юбку выше, обводит узоры кружева и, растягивая слова, произносит: — Ненасы-ы-ы-тная, ма-а-а-ленькая блядовка. Мало внимания от цифровых любовничков? Эшли не блядовка. Да, блядовку изображает, но потасканная-поебанная она только на уровне взглядов. Так, к слову: изображать блядовку проще простого. Эшли выше этого клейма, блядовками можно назвать девок, которых Эндрю приводил в родительский дом, а Эшли выше, намного выше их. Да, из одной преисподней, как и все женщины, но именно шаги Эшли сопровождаются пощелкиванием хвоста, и только у нее есть карманный демон, как настоящий питомец. И красивый братик с красивым хуем в числе цифровых и реальных любовников. — Они мне не любовнички, не начинай… Ревнуешь, братик? Он оплетает ее голову пальцами и целует — не возле стены, конечно, а держит у себя на коленях, так даже лучше, площадь соприкосновения тел больше. Целует по-взрослому, раскрывая губы языком, посасывает ее язык и трогает между бедер — реальным, не требующем предварительных взносов прикосновением. Хорошо же быть взрослой девочкой, думается Эшли, которой можно заниматься взрослыми делами.