Welcome to the family

      Член мягко входит в хорошенько растянутый, влажный и приятно пахнущий клубнично-банановым миксом анус. Плавно скользит внутрь, согревается жаром разнузданного нутра, а после выходит, дразнит призывно сжимающееся колечко касаниями головки, что с нажимом проезжается туда-сюда, и резко входит снова, выбивая протяжное «ох» у хозяина сочащейся попки.       — Так бы и сожрал тебя, — шепчет Чонгук, обладатель таранящего члена.       — Тогда я затрахаю тебя не только снаружи, но и изнутри, — скользя вспотевшей щекой по твёрдой поверхности мраморной столешницы в туалете отцовского ресторана, сквозь стоны шепчет Сокджин.       — Ч-чёрт, — цедит сквозь зубы Чон, сильнее вбиваясь в растраханный зад, что блаженно хлюпает вытекающей смазкой под аккомпанемент сладких стонов. Это сводит его с ума.       С самой первой их встречи, когда Чонгук влетел в расфуфыренного, яркого, словно павлин, парня, что с уймой брендовых пакетов спускался с эскалатора в торговом центре, что-то пошло не так. Он ожидал криков, визгов, проклятий на три тысячи поколений вперёд, но… тот просто извинился! и, торопливо собрав пакеты, двинулся к выходу. Ну разве мог Чонгук всё вот так просто оставить? Конечно же нет. Он вообще-то тоже хорошо воспитан. Вот поэтому догнал и пригласил на кофе с извинениями. Кофе они выпили и извинялся потом он. Д-о-олго-долго, с языком, с членом во рту, и с членом в аппетитной попке на заднем сиденье своего доджа. Вы не подумайте, Чонгук не такой, ну, не трахает всё, что движется и смазливо улыбается. Тут другое: искра — буря — безумие. Сексуальная совместимость, если хотите. Из постели, до которой они всё же доехали, не вылезали ровно три дня и четыре ночи: выходные закончились, но на рабочий понедельник Сокджин взял отгул. Нездоровилось ему. Недотрах же считается, так ведь? А тут золотую жилу нащупал, нефтяной столб посреди пустыни в Тоттори! У Чонгука же свободный график, можно сказать, но имеющиеся записи в тату-салоне всё же попросил администратора перенести. И так, пока жажда и голод не были утолены, они насыщались друг другом, не придавая значения зловещему и назойливому «завтра».       Вот только на «завтра», то есть во вторник с утра, стоя за трибуной на собственной лекции, преподаватель Всемирной истории Ким Сокджин, глядя на потрепанный брелок розового кролика с посеревшей от времени и грязи морковкой у одной из студенток, начал возбуждаться. Ну не извращенец ли? Впрочем, подушка, которую младший любезно швырнул ему прошлым вечером под голову, чтобы он не ударялся головой о стену, пока тот его трахал на ковре в гостиной, тоже была в виде розового кролика, только морковки у него не было, лишь надменно выгнутая бровь, прям как у хозяина. От этого яркого воспоминания легче не становилось ни на йоту, член, мягко намекая на физиологическую потребность, встал в позу и твёрдо стоял на своём, так что кандидат исторических наук вынужден был перелистнуть пару слайдов назад и подробнее осветить тему мощей корейских мучеников, что были перевезены в Собор Непорочного Зачатия Пресвятой Девы Марии после канонизации папой Римским.       В тот же вечер, припарковавшись недалеко от входа в главный корпус университета, Чонгук, заметно нервничая, таращился на центральный вход сквозь солнцезащитные очки. Как говорится, солнце всегда где-нибудь да светит. И вот, спустя до-о-олгих шесть минут и тридцать восемь, уже тридцать девять секунд в дверях показался высокий, статный мужчина в выглаженных тёмно-синих брюках, белой рубашке, с сумкой в одной руке и пиджаком в другой. Весь из себя такой профессор, что Чонгук от внезапно нагрянувших фантазий чуть кипятком писать не начал. Тот не сразу его заметил, тут уж скорее машина знакомая внимание привлекла, а уж после и парень, что очочки свои таки на лоб задрал да зенки вылупил.       — Чонгук? — неуверенностью от старшего несло за версту. — Ты чего здесь?       — Привет, — от страха Чонгук аж губу прикусил. Приехать-то приехал, а сейчас язык едва ли ворочается, простые истины озвучить не может. — Я это, утром презики собирал по квартире и пропуск твой нашёл. Он под комодом в прихожей был, наверное, из сумки вылетел, когда мы в спешке раздевались.       — Ты презервативы и там искал? Мы же при входе вроде не… — не самое важное, но любопытно же.       — Нет-нет, — поспешил прервать его Чон, — я мусорный пакет когда ставил, наклонился и вот, — он вынул из кармана пластиковый прямоугольник, — нашёл там.       — Спасибо, — Сокджин забрал пропуск и сунул в передний карман сумки. — Почему на проходной не оставил? — поинтересовался притворно безразличным тоном. И ежу ведь понятно, что встречи искал, но вот стоял там весь такой из себя мачо-мэн и молчал: слова никак не хотели становиться в ряд. Сокджин не выдержал: — Послушай, Чонгук, мне далеко не семнадцать и, чтобы просто потрахаться, по кино-кафе меня таскать нужды нет, так что…       — А если не просто потрахаться? — Чонгук нахмурил брови от абсурдности ситуации, хотя смысл в словах старшего определённо был. — То есть ты, конечно, очень горяч и, честно говоря, я сейчас вообще туго соображаю, — младший ещё раз окинул мужчину взглядом и слегка прищурился. — Ты вообще пассив? — внезапно выпалил.       — Универсал, — ровным тоном выдал старший.       Чонгук подозревал, но всё равно застыл, пытаясь осмыслить полученную информацию, и, сам себе кивая после, продолжил:       — Короче, погнали поедим. Я когда нервничаю, жутко есть хочу, — быстро развернулся и рванул в двери машины. — Отказы не принимаются, — бросил он, поджавшему в улыбке губы, Сокджину.       И вот так, сидя в ресторанчике и уплетая за обе щеки сочную свининку, Чонгук узнал о том, как появился «розовый фламинго»:       — Я живу с родителями, — Сокджин отпил немного воды и выжидающе посмотрел на Чонгука. — И не нужно на меня так удивлённо смотреть: на площади в почти двести квадратов мы почти не пересекаемся. Платить за съём жилья, когда пустует большая часть дома — бессмысленная трата денег. Так, вот, в тот день за завтраком я совершил каминг-аут, и новость эта, мягко говоря, пришлась родителям не по душе: минус один стеклянный кувшин от мамы и плюс красное словцо от отца. Он обозвал меня пидорасом, — будничным тоном произнёс Сокджин. А затем, выдержав театральную паузу и вдоволь насладившись шокированной мордашкой младшего, продолжил: — Вроде и не кричал, вещи собирать не просил и из завещания вычеркивать не клялся, но неприятно такое всё же слышать. Он наверняка в своей жизни этих пидорасов побольше моего видел, только называет их своими конкурентами. Ну я и решил, раз назвали груздём — полезу в кузовок: стащил его бизнес-карту и потратил приличную сумму. И не где-нибудь, а в элитном секс-шопе, там и качество товаров выше, и ценник соответственно тоже. Пусть вся его бухгалтерия полюбуется, куда он деньги тратит. Ну и принарядился для семейного ужина: вообще, я обожаю розовый, но точно не блёстки и перья, — сказав это, он разразился заливистым смехом. — Понятия не имею, что было бы, заявись я в таком прикиде домой, но, чёрт возьми, никогда не думал, что когда-нибудь услышу что-то подобное от отца. А теперь они наверное думают, что я от них съехал.       — Оставайся у меня столько, сколько хочешь. Я, собственно, поэтому и приехал. Утром я вдруг понял, насколько мне пусто. Одиноко? Не знаю, как точно это называется, но захотелось твоего присутствия. Не тупо трахаться, хотя секс с тобой мне ну очень понравился, правда. Просто быть рядом: смотреть фильмы, готовить поесть, обсуждать прочитанные книги…       — Ты читаешь книги? — не без удивления спросил старший.       — Э-э-э, манхвы считаются?       — Обожаю. Что ещё?       — Книги?       — Нет-нет, что ещё мы будем делать?       — Ну-у, принимать ванну, массировать друг другу плечи после тяжёлого дня, ходить по магазинам, кино, кафе… — мечтательно продолжил Чонгук.       — Ты встречаться мне предлагаешь?       — Угу.       — Так сильно понравился?       — Пиздец как, — глядя прямо в прищуренные глаза хёна, без раздумий ответил Чон.       — И тебя не смущает мой возраст?       — Двадцать семь, восемь?       — Тридцать два, — начинает со значимого факта.       — Так сразу и не скажешь. Не такая уж и большая разница — мне двадцать семь.       — Правда? Выглядишь гораздо моложе. А то, что я фанатик истории и жуткий трудоголик? — козыряет следующим не менее значимым фактом о себе. — Со мной порою очень скучно, я часто засиживаюсь на работе допоздна, а ещё не могу сдерживаться и обязательно делюсь новыми историческими фактами в любое время суток.       — С тобой моя жизнь определённо заиграет новыми красками. И сны станут ярче, — не сдаётся младший.       — И то, что трахать будешь не только ты, тоже не пугает?       — Пугало бы, я бы уже свинтил.       — Я люблю пожёстче. И у меня имеется небольшая, но пестрящая разнообразием коллекция секс-игрушек, которую я время от времени пополняю, — ну вот, он и это сказал, ожидая, что вытаращившийся Чонгук вот-вот даст дёру.       — Хён, — Чонгук резко посерьёзнел и посмотрел пристально на старшего, — у меня встал.       Сокджин смотрел на него в ответ с несколько до-о-олгих секунд, а после начал истерично смеяться, мотая головой туда-сюда.       — Да ты… ты невыносимый.       — Прекрати, — Чонгуку вот совсем не смешно. — Сам говорил, что не семнадцать уже, незачем комедию ломать и так нелепо пытаться отделаться от меня. Просто скажи это, скажи, что не нравлюсь, что больше не хочешь видеть меня, что потрахались зачётно, но на этом всё. Я не баба какая-нибудь, виснуть в слезах на шее не стану, а названивать — тем более. У меня даже номера нет твоего. Так что расслабься, ладно? Не нужно вот это всё.       — Чонгук, — шёпотом, с остатками улыбки на губах. — Ты мне тоже понравился. Очень.       — Тогда какого хрена?! — Чонгук вскрикнул, но тут же виновато прикусил губы.       — В этом-то вся и проблема, — старший тяжело вздохнул.       — Думаешь, моя симпатия недостаточно искренняя? Или кто-то так наследил, что теперь ты не можешь отмыться от неуверенности в себе?       — Я просто боюсь. Я не шутил о том, что рассказал о себе ранее, но ты совсем не смутился. Даже на последнем факте, а до него почти никто не доходил. Я, правда, скучный, и отношениям уделяю не так много времени, как они того требуют. Страсть очень быстро сойдёт на нет, и тогда…       — И тогда мы достанем твои плётки. Или что там у тебя припасено? — кажется, перебивать всякие хёновские глупости входит в привычку. — Сокджин, я может и не выгляжу как тот, кому стоило бы довериться, но, пожалуйста, давай попробуем. Обещаю, за каждую провинность буду склонять свою голову и лаять, пока не разрешишь поцеловать твои ноги, — Чон вытянул губы трубочкой, чтобы сохранить хотя бы немного серьёзности на лице, но то, как старший закатил глаза и причмокнул губами, заставило рассмеяться.       — Господи, Чонгук, — он закрывает глаза руками и с силой трёт их, — дог-плей, серьёзно? Нет, я не сторонник сессий БДСМ и всего такого, просто иногда использую игрушки и то, что может усилить ощущения. Если хочешь, могу рассказать об этом подробнее, но в другой раз.       О том, что совсем не против, чтобы хён не только рассказал, но и показал, Чонгук не говорит.       — Ладно, — согласно кивнул он. — Так что насчёт моего предложения? Тебя домой отвезти или всё-таки ко мне? — Чонгук заметно нервничает под пристальным взглядом старшего, а тот будто нарочно медлит с ответом.       — Отвези меня домой, — сердце Чонгука как-то неприятно ухнуло и пронзило болью грудную клетку. Он снова кивнул, но в этот раз молча: застрявший ком в горле душил. — К тебе домой, — тихо добавил Сокджин.       С того самого момента тихая радость, что бурлила внутри, переполняла Чонгука и проявлялась в совершении нескончаемой череды импульсивных поступков: взять за руку, поцеловать в щёку, обнять и даже укусить. И со временем это стало настолько привычным, что Сокджин, поначалу испытывавший неловкость, вскоре сам уже тянулся за дозой нежности, вызывавшей трепет в груди.       Зубная щётка яркого розового цвета рядом с его строгого чёрного, полка с нелепыми пижамами, что каким-то образом превратилась в половину шкафа классических брюк и рубашек, парные чашки, а ещё бой за первенство в ванной по утрам, внезапно превратившийся в прелюдию и порою перетекавший во что-то большее, кричали о том, что всё серьёзно. Вот только по факту старший всё ещё был гостем. Постоянным, желанным, но гостем.       — Переезжай ко мне, — прислонившись боком к двери в кухню, Чонгук в двадцатый раз наблюдал за хлопотавшим над завтраком любимым. — Знаю, что это вроде как уже случилось, но ты всё ещё иногда ночуешь не здесь.       Сокджин выключил плиту и принялся накладывать омлет по тарелкам.       — Я ночую у родителей только в те дни, когда нужно больше поработать. Если я буду делать это здесь, то мы с тобой оба не выспимся.       — Чушь какая, ты нисколько мне не помешаешь. Я бы готовил тебе кофе, массировал твою умную голову и грел постель. А потом мы бы лениво целовались и, может быть, подрочили друг другу, — Чонгук обхватывает хёна со спины и, зарывшись носом в ещё слегка влажные волосы на затылке, коротко целует.       — Звучит заманчиво, но что-то мне подсказывает, что всё было бы в обратном порядке, и в итоге я бы ни черта не успевал сделать.       — Я тебя так сильно затрахал? — Чонгук развернул старшего лицом к себе и игриво приподнял бровь.       — Не без этого, — ухмыльнулся старший и чмокнул Чонгука в губы.       — В таком случае, близости между нами больше не будет, — наигранно строго заявляет Чон и отходит на пару шагов назад. — Во всяком случае, до тех пор, пока ты сам не захочешь меня трахнуть.       — Чонгук…       — Что, Чонгук? Ты кичился тем, что старпёр и можешь меня грубо отыметь, ну так вот он я.       — Чонгук, — старший замирает посреди кухни с широко распахнутыми глазами, — я говорил, что люблю пожёстче, но это только в позиции нижнего.       — Что? — Чонгук хмурится. А что, так можно было?       — Я не посмел бы делать то, что наверняка доставит тебе дискомфорт, нежели удовольствие. Поэтому не…       — Стоп, стоп, стоп! Выходит, я всё это время трахал тебя недостаточно хорошо? — вот это поворот.       — Что? Нет! Чонгук, мне с тобой замечательно.       — Но я не делаю ничего из того, что можно было бы отнести к «пожёстче», — продолжил возмущаться Чон.       — Да, но… — старший смущённо опускает взгляд и закусывает губу. — Хочешь, я покажу тебе? Но только один раз, и если тебе что-то не…       — Идёт! — радостно воскликнул Чонгук, отодвигая стул и присаживаясь за стол. — Сегодня? Я подготовлюсь, — он радостно заулыбался, будто сорвал джек-пот.       — Ну ладно, — Сокджин немного опешил от такой невиданной прыти младшего: точно жеребец, в самом деле. Вот только не его сегодня вечером объезжать будут, а он. — Я, кстати, ещё кое-что сказать хотел, — он присел рядом с Чонгуком. — Родители звали на ужин.       — Не хочешь идти? — Чонгук забросил в рот остывший кусочек омлета и тщательно пережёвывал.       — Не в этом дело. Они нас позвали, вместе, вдвоём, понимаешь?       Чонгук отложил вилку и сложил руки перед собой в замок.       — Хотят посмотреть на ещё одного пидораса? — не без злости поинтересовался Чонгук.       — Он извинился. И вроде как искренне. В конце концов, я у них единственный ребёнок, выбирать не приходится. Поэтому мама предложила вместе поужинать. Они хотят познакомиться с тем, кого я люблю, — то, как этот взрослый хён смущённо краснеет — всегда вызывало в Чонгуке необъяснимую радость, умиление и капельку возбуждения.       — Хорошо, тогда сделаем это. Мне стоит принарядиться? — Чонгук насмешливо поиграл бровями. Сокджин на это его легонько толкнул в плечо и засмеялся, а после принялся за завтрак. — Сокджин, — Чонгук положил вилку на тарелку и выжидающе посмотрел на хёна. И, когда тот поднял на него взгляд, прозвучало то, что уже давно следовало сказать: — Я тоже тебя люблю.

***

      Вечером, после тщательной подготовки к романтическому вечеру и страстной ночи, Чонгук сидел весь на нервах. Он даже ноги побрил зачем-то. Но вот хён почему-то не торопился, и, когда от того пришло неожиданное сообщение с текстом «скоро буду», в горле внезапно пересохло. Он нервничал, жутко нервничал, но, когда старший, войдя в квартиру и бросив сумку у двери, крепко обнял его за талию и жадно поцеловал, все сомнения, тревоги растворились призрачной дымкой.       Лежа пластом на животе на смятых и таких грязных простынях, Чонгук, тяжело дыша после горячего секса и откровенной порки, мысленно делал некоторые выводы.       «Пожёстче».       В понимании Сокджина, это означало подчинение, ограничение подвижности и полный контроль над удовольствием партнёра. Ну и наказания за непослушание. У Чонгука вот ягодицы огнём горели. Он грубо раздвигал его ягодицы, шлёпал, шептал всякие пошлости, но вот сам секс…       Прелюдия.       Вот чему старший отдавал предпочтение: до-о-олго, страстно, местами нежно и тягуче-сладко он изводил, подводил к самому пику, останавливался и снова ласкал. Порою Сокджин настолько остервенело вгонял свои длинные пальцы в растянутый и пошло хлюпающий от обильной смазки зад, что Чонгук едва ли не открыл в себе талант к исполнению оперных партий фальцетом.       Подчинение.       Чонгук всегда считал себя активом. И даже тогда, когда уступал позицию, всё равно оставался активом, пусть и пассивным. Сегодня же он впервые испытал удовольствие в качестве пассива. Старший хорошо постарался: на все чонгуковские выпады, проявления инициативы реагировал быстро и жёстко. И если в начале он обходился шлепками по рукам, ногам и даже лицу, то после, развернул его на сто восемьдесят и, схватив за запястья, без зазрения совести в голосе попросил прощения и туго перевязал галстуком руки за спиной. Адреналин, предвкушение, жгучая боль от очередного, но в разы превышающего силу шлепка, а затем его ягодицы грубо раздвинули и принялись ласкать как в последний раз: горячий, мокрый, юркий, точно уж на сковородке, язык заскользил вокруг поджавшихся ануса и яичек, ненавязчиво кружил, обманчиво сладко притирался, а после рьяно толкался внутрь, пока стенки окончательно не расслаблялись и не позволяли беспрепятственно проникнуть внутрь пальцам. Самым охуенным пальцам в мире. Чонгук впервые кончил без рук, без члена внутри и свой так-то безвольной неваляшкой покачивался на свободе.       И всё-таки, несмотря на удовлетворённо-затраханный и счастливый вид младшего, Сокджин, казалось, испытывал вину. Обильно кончив на оттопыренные изрядно покрасневшие ягодицы, он до-о-олго зацеловывал растёкшееся по постели тело и шептал о том, какой Чонгук молодец. Расплываясь точно масло, в полудрёме Чонгук чувствовал, как хён заботливо обтёр его, как укрыл одеялом и прижался горячей щекой к его затёкшему предплечью.       — Это было охуенно, хён, — всё, что смог выдавить из себя Чон до того, как провалиться в крепкий сон.

***

      Просторный зал ресторана с нависающими китайскими фонариками ярко красного цвета и слепящим глаза светом вяло поприветствовал своих гостей. Чонгук проходит вглубь, замечает в центре огромный стол, что сервирован на четверых, а после смотрит на Джина.       — Твоих ещё нет. Может, мы рано?       — Уверен, они где-то здесь, небось прячутся за какой-нибудь колонной и внаглую перемывают наши косточки, — говорит старший, недобрым взглядом окидывая помещение.       Они присаживаются за стол, и в следующее мгновение перед ними, точно чёрт из табакерки, выскакивает лощёный официант в ярко-золотом жилете и с планшетом в руках. Сокджин умело делает заказ, и, когда парень возвращается, чтобы налить воду в стаканы, из-за его спины выныривает мужичок с ноготок и, протягивая руку, тянет губы в пугающей улыбке.       — Ким Соквон, отец Сокджина.       — Чхве Имсоль, его мама, — следом появляется невероятно красивая, высокого роста женщина и также протягивает руку.       Чонгук запоздало поднимается, пожимает поочерёдно руки, неуклюже кланяется и только потом замечает, что пригласили его на костюмированную вечеринку. А ведь Сокджин сказал не наряжаться. На Чонгуке привычные серые, местами потёртые джинсы, белая футболка и чёрная мотоциклетная куртка с лацканами, которую он почему-то всё ещё не снял. А вот его парень сидит в идеально отглаженном, как и всегда, жгуче-чёрном костюме тройке, с уложенными волосами и громоздкой позолоченной цепью на шее. И как он сразу её не заметил? Хён не носит украшений, и на дешёвый металл у него жуткая аллергия.       Отец его, словно бойцовский петух, в ярком малиновом пиджаке с противно блестящими пайетками и неприкрытой жаждой крови в глазах. Мать же, напротив, распушила белоснежные пёрышки боа и сидит невинной лебёдушкой зыркает на новоиспечённого недочлена семьи.       Очевидно, данное представление было устроено с целью напугать, вот только поздно, Чонгук уже познал эту жизнь, ему этот мир абсолютно понятен и ищет он теперь только слияния с бесконечно возбуждающим существом в лице хёна для обретения полной гармонии и умиротворения. Когда приносят огромного лобстера, Чонгук незамедлительно хватает вилку и начинает жадно выковыривать мясо из плотного панциря, продолжая наблюдать за мечущимися искрами в взглядах семейки Ким. Они неустанно обмениваются колкостями, пытаются задеть и Чонгука, но тот на это громко присёрбывает ароматным соком морского рака и кивает в согласии на все замечания в свой адрес. Когда бессмысленный диалог достигает точки кипения, Сокджин гневно отбрасывает салфетку в сторону, задевая при этом бокал с красным полусладким, подскакивает и с громким ругательством уходит в сторону уборной.       — Я помогу, — спохватывается тут же Чонгук и кричит ему вслед. Оставаться наедине с чёртовой семейкой? Ну уж нет. Ни за какие коврижки.       Хён взбешён. Он, точно запертый в клетке лев, носится из угла в угол и, Чон уверен, если бы мог, прорычал бы и клацнул зубами.       — Как же они меня бесят, — ворчит он, замечая вошедшего Чонгука. — Я ведь поверил в его извинения, а он решил посмеяться в очередной раз. Устроил представление, а мать так вообще овечку невинную из себя строит, мол я — не я и хата не моя.       — Кажется, она на меня запала, — внезапно выдаёт Чонгук и откровенно скалится, наблюдая за искажающимся в омерзении лицом старшего.       — Ты охуел? — кажется, Чонгук малость перегнул, и этот лев сейчас его проглотит, даже косточки не оставит. Но он притих, остановился и не ворчит — уже хорошо.       — Если бы ты сейчас видел себя моими глазами, то наверняка захотел бы себя трахнуть, — томным голосом, не сводя похотливого взгляда, говорит Чонгук.       — Ну ты и пидор, — шепчет Сокджин и в пару шагов преодолевает расстояние между, чтобы с жарким, приятно-болезненным поцелуем впиться в губы младшего.       — Чёрт возьми, какого хрена ты такой влажный? — Чонгук вогнал сразу два пальца и методично растягивает податливые стенки.       — Мистер Светлячок сегодня хорошо потрудился, — с полустоном шепчет Сокджин.       — Какой ещё Светлячок, мать твою! — Чонгук глубже вгоняет пальцы, упираясь прямо в простату.       — А-ах, — срывается с губ старшего. — Это огромный розовый дилдо из моей коллекции, я его только вчера купил. Хотел на тебе испытать, но твоя попка оказалась такой узкой, что утолять интерес пришлось самому.       — Так тебе мало моего члена? Он недостаточно большой? Я плохо тебя трахаю? — он толкает Сокджина к раковине и кладёт его голову на столешницу. — У меня, конечно, не Мистер Светлячок, но звёзды ты сейчас увидишь.       Проходит не так много времени, когда Сокджин начинает то ли стонать, то ли хныкать, и Чон включает воду, чтобы приглушить звуки страсти и избавить от нежелательного вторжения кого-нибудь из персонала. Он грубо берёт своего парня, крепко держит его за запястья и нещадно вбивается, пока с протяжным стоном тот не кончает. Чонгук отпускает его руки, хватается за ягодицы и плавно скользит членом, откровенно наслаждаясь покрасневшей дырочкой. Он уже на грани, но хочется ещё немного продлить удовольствие.       Внезапный выстрел раздаётся где-то за дверью и Чонгук отстраняется.       — Какого чёрта? — недовольно бурчит разнеженный Сокджин.       — Кажется, я слышал выстрел, — насторожено поглядывая на дверь, отвечает ему Чонгук.       Сокджин тут же подбирается, натягивает штаны и выскакивает за дверь, но через секунду возвращается:       — Грёбанный дядюшка Раджа. Нужно уходить. Давай, Чонгук! Не тормози, иначе нас сейчас на фарш покрошат, — орёт на него Сокджин и толкает к выходу.       Стул пролетает прямо перед его носом, когда он выходит за дверь, а после слышит очередной выстрел. Страх сковывает его, но инстинкт самосохранения даёт под зад и толкает к запасному выходу. Или это сделал всё же Сокджин? Так или иначе они добираются до нужной двери, вот только острая боль внезапно пронзает грудь, и Чонгук, остановившись на секунду, плавно оседает на пол.       — Нет, нет, нет! — вопит Сокджин, а следом над головой младшего проносится пуля. В руках его парня огромный ствол и держит он его так уверенно, что это не может не возбуждать истекающего кровью Чонгука. — Малыш, малыш, ты как? — старший отбрасывает пистолет и торопливо его ощупывает, а когда добирается до паха, Чонгук пристыжено стонет и прикрывает глаза. Вот только Сокджин всё понимает по-своему. — О, малышу нужна помощь. Сейчас твой любимый хён тебе поможет.       Молния на джинсах как-то слишком громко вжикает, и Чонгуку приходится разлепить глаза, чтобы увидеть, как… Сокджин что, собрался сделать ему предсмертный отсос?       — Какого…? О-ох, — вырывается у него из груди. Тело терзает адская боль, но то, что старший творит с его членом отгоняет её к чертям собачьим. Мокрое, липкое и горячее пятно на груди растекается всё больше, так же, как и его протяжные стоны по узкому коридору. Сладкие муки вот-вот закончатся, Чонгук хватается рукой за голову хёна: — Грубже, хён, глотай его, глотай.       — Ах ты плешивый кобель! — раздаётся у Чонгука над ухом. И последнее, что он слышит перед тем, как отец Сокджина выпускает пулю прямо ему в лоб: — Пидорас!       Утреннее солнце режет глаза. Чонгук, загнанно дыша, с несколько секунд пялится в открытое окно, а после слышит сонное бурчание его любимого хёна.       — Ты уже всё? Доброе утро.       — А? — Чонгук поворачивает голову и непонимающе смотрит на слегка помятое, но пиздецки красивое лицо.       — Не знаю, что тебе там снилось, но даже подо мной ты так не стонал. Хотя судя по вспотевшему лбу и перепуганным глазам, тебя там драли черти, — он потягивается, затем откидывает край одеяла и смотрит через плечо на всё ещё невдупляющего младшего. — Полагаю, тебе в душ нужнее, так что я пока сварю кофе, а ты давай, — он машет рукой в сторону ванной, — только не задерживайся, у меня теперь тоже стоит, — договаривает, поднимается с постели и выходит.       — Хён! — резко окликает его Чонгук. И, когда тёмная макушка снова мелькает в проёме, задаёт мучающий его вопрос: — В твоей коллекции есть Мистер Розовый Светлячок?       — Коллекции? — хмурится Сокджин. — А-а-а, нет, давать клички тому, что я пихаю в зад, ну-у-у, такое себе. — Он как-то странно щурится, склоняет голову набок и с хитрой улыбкой спрашивает: — Чонгук~и снились светящиеся члены? Пожалуй, нужно обзавестись таким, — хохочет хён и снова исчезает.       Пиздец. Лаконично проносится в голове Чонгука. Не то, чтобы он так сильно боялся встречи с родителями хёна, и не то, чтобы он так сильно переживал за размер своего члена, но, кажется, тем для бесед за чашечкой пшеничного у них с его любимым хёном в ближайшее время определённо прибавится.