4:48 утра. Июнь. Ты счастлив.

Те летние ночи были тёплыми, почти что душными и совсем-совсем не тихими: только прошмыгнешь на улицу — тут тебе и стрекот сверчков, шорох в траве, а кое-где пробивались песни запоздавших ночных птиц, что не могли уснуть, не подарив миру свою последнюю на сегодня мелодию. А вот комары кусались нещадно, только выйдешь с голыми руками — готовься весь следующий день чесаться точно уличный блохастый кот. — Серый, ну сколько раз тебе повторять: ну хоть футболку с рукавами надевай, опять ведь себе все руки исцарапаешь. — Ну и что что исцарапаю? Жарко же! Олег смешно сморщил нос, уже прикидывая, как утром будет чесаться, но что уж оставалось делать с таким балбесом. Он стянул с себя легкую толстовку, совсем недавно ставшую ему впору, и недовольно всучил Сереже. — А то, что руки мне твои жалко. Нежные же… Уши у него после сказанного резко порозовели, даже в темноте было видно, а как дошло, насколько нежно прозвучало его же ворчание, Олег потупил взгляд в асфальт и на удивленный от такого же смущения взгляд Серёжи, резко пихнул толстовку, к которой тот и не думал до этого тянуться, прямо в руки. — На, и чтоб не снимал, пока не вернемся, — он честно пытался звучать грубее, чтоб скрыть смущение, но ускорившийся в следующее мгновение шаг выдал его с потрохами. А что Сережа, на Сережу и грубый тон не действовал, да только Олег потупился так мило и толстовка им пахла… Поплыл Сережа и сам не заметил, как укутался в старый кусок ткани сильнее, чем было нужно в такую-то погоду. И жарко ему больше не было, и пререкаться больше не хотелось, только еще чуть-чуть вдохнуть этот запах, такой родной. И пусть Олег шел рядом, чуть обгоняя его, — бедный, никак не привыкнет, что даже в переходном возрасте ему не нужно строить из себя крутого парня из тех фильмов, что они редко видели, Сережа будет считать его крутым и так, — все же чувствовать его запах от отчетливо было приятно. К лету в помещениях становилось совсем душно, даже ночью с открытыми настежь окнами, и двое при любой удобной возможности старались прошмыгнуть на улицу после комендантского часа, лишь бы подышать. Вот и сейчас они брели куда глаза глядят, чувствуя тепло ранее нагретого асфальта. Брести им приходилось дворами, не то опять придется от милиции убегать, захоти менты для профилактики большие улицы попатрулировать, от скуки так и к двум беспризорникам прицепятся, двое еще нагоняй от воспитателей получат, если попадутся, ну его. Они дошли до угла и Олег резко остановился. Сережа уже смиренно подумал: «Опять на тупик наткнулись». Но Олег слегка ссутулился и воровато огляделся. — Олег, ты чего… — Тшшш! — тот зажал теплой ладошкой Сереже рот, выждал пару секунд, убедился, что никаких шагов нет, и кивнул через плечо. — Серый, смотри! — благоговейно прошептал он, торопливо отпустив Сережу и метнувшись к облезлому мусорному контейнеру. Сережа запоздало поднял бровь, чувствуя остаточное тепло на губах и лице, и только потом разглядел то, чему так обрадовался Олег. — Это же гитара! — теперь уже обе рыжеватые брови взлетели, а глаза выпучились. — Тшшш! — недовольно шикнул Олег, снова оглядываясь, не привлек ли их шум кого-то из жителей дома рядом. Сережа зажал себе рот ладошками сразу, от чего глаза, полные восторга, сверкали еще заметнее. Когда посторонних шагов и криков с балконов не обнаружилось, темная голова сразу же нависла над грудой мусора, почти сливаясь в слабом свете побитого фонаря. Несколько секунд шебуршания, и Олег вытащил гитару на поверхность. Он схватил Сережу свободной рукой и шмыгнул обратно в тень. Послышался звук поддавшейся оконной рамы, непродолжительная тишина, а затем: — Тьфу, видать, опять кошки рылись, потравить бы их всех. Глухой стук известил мальчишек о закрытом окне, и Сережа тихо прошипел: — Таких, как этот, бы потравить! Олег едва слышно прыснул и хлопнул Сережу по плечу, привлекая внимание. Он отошел чуть ближе к фонарному свету, но вытянул на него только гитару, чтобы не попасться. — Смотри! — и повертел инструмент в руках. — Такое сокровище… И как кому-то пришло в голову ее выбросить? Васильковые глаза снова зажглись, и Сережа сделал шаг вперед, благоговейно разглядывая, точно то была не потрепанная старая гитара, а и правда самое настоящее сокровище. Олег снял какой-то прилипший ошметок неясного происхождения, но Сережу это никак не тронуло — он нежно провел рукой по грифелю, точно статуи какой древней касался. — Видишь, искусали бы комары — не смог бы так мягко касаться своими руками. Олег сам не заметил, как стал улыбаться, а как Сережа поднял мутный, будто его насильно оторвали от любования, взгляд, так и снова смутился. Резко отвернулся и принялся тщательно осматривать гитару. — Она так-то сильно покоцана, да и струны, может, заменить придется, я видел, так в фильмах делали, ну и запах не очень, но пролежала недолго, может, и не впитался еще… Но работать будет! Он он на пробу провел пальцами по струнам, звук получился хриплым, но все же получился. А Сережа вдруг схватился за голую мальчишескую руку обеими своими. — Олег, у нас будет гитара! — и так заулыбался, что Олег и забыл об остальном. — Да, Серый, у нас будет гитара. В «Радуге» многие с завистью косились на появившуюся гитару, и порой Олегу с Серёжей кулаками приходилось отбивать ее у ребят, руки болели, да только стоило это того. Когда двое забирались на душный чердак, куда летом никто не совался, а Олег начинал играть, Сережа садился к нему рядом на пол и улыбался так, и волосы свои яркие за уши отчего-то смущенно убирал, Олег так и плыл. Он посвящал Сереже перепетые песни, а Сережа считал, что Олег, когда играет, выглядит потрясающе. Ему очень хотелось того сфотографировать, да камеры тогда были слишком редки, и за свои вылазки они ни разу не натыкались на выброшенные. Поэтому Сережа сидел на теплом полу чердака и рисовал Олега, пока тот пел, рисовал и улыбался и слушал, пока с чердака их не сгоняли за шум, и они убегали, жались по углам, хихикали, держались за руки и тихо украдкой целовались.