consequences.

Ты — мой ангел Ты знаешь мир жесток Прости меня, Я крылья твои сжег своей рукой

В темной комнате, среди разбросанных вещей и перевернутой постели, под пальцами перья сыпятся следами окровавленными. Картина сумасшедшего, приправленная едким шипением Сережи, который дергается от малейшего движения. Олегу, если честно, хочется, чтобы это все было бы не более чем кошмаром, но вместо попыток ущипнуть себя или похлопать по щекам, дабы проснуться, он аккуратно смачивает чистый платок в тарелке с теплой водой.       — Тише ты. Только хуже сделаешь, — за вздохом очередной почти всхлип. За приложенной влажной тканью, дабы все это промыть, крепче к груди поджатые колени. Олег аккуратно на израненную кожу давит, собирая грязь. Что-то на уровне заученных инструкций, банального “промыть и обработать”, несмотря на недовольство Разумовского. Здесь и гениальный разум бессилен, и навыки вояки, коими обладает Волков. Разве что от стен голос звонкий отлетает, очередное “ай!”, сопровождаемое падающим, идеально белым пером на покрытый пылью пол. Грубые руки наемника не способны дарить тепло и нежность, которые так нужны сейчас. Олег вздыхает тяжело при виде окрашенной в грязно-красный цвет воды. Сережа в расцарапанной ветвями старой футболке. Его Сережа сидит тут и обнимает себя крыльями в надежде укрыться от боли, которую он, Олег Волков собственной персоной, причиняет сейчас. Забавно осознавать, что ложь во благо существовала всегда и являлась чем-то, что можно выставить как аргумент, в то время как боль во благо — то, о чем молчат обычно намертво. Ну, по крайней мере Олег давно на носу себе зарубил, что жаловаться на подобное — все равно что подставлять себя же, а потому сейчас, сжав крепче зубы, он продолжает скользить меж перьями.       — Да больно! — Сережа вздрагивает, стоит задеть очередную рану. Не выдерживает: и без того хрупкое “я” трескается в голове на куски, как стекло под резким нагревом. Больно-больно-больно. За голову хватаются дрожащие пальцы, в волосы рыжие впиваясь с силой. До истерики, до хлынувших из синих глаз слез и рваного вскрика. Олег теряется. Казалось бы, вояка, наемник, убийца и много-много ярлыков, а ладить с людьми так близко и успокаивать их не научили. Мистер я-знаю-буквально-все спустя кучу миссий — огонь, воду и медные трубы — хочет замедлить время и отступить. Нет-нет, не сбежать вовсе, скорее подумать, руку крепкую, но дрогнувшую убирая, а после вовсе аккуратно своими шершавыми пальцами обвести бледную кожу. Смиловаться, потому что вся эта боль Сереже явно не по силам.       — Тш-ш, я здесь, — почти дежурное, потому что Волков зазубрил, как чертов стишок на утреннике, что Сереже это напоминать надо. — Я рядом, слышишь? — И ведь коснуться бы этого бледного плеча с огромным синяком, потрясти бы, да Олег, осекшись, только лбом своим прижимается к чужому. — Не прячься, ну. За одним пером слетает другое, за вторым — третье, и пол в дорогой квартире, благородный паркет, превращается в бело-кровавое месиво. Сережа руками цепляется за крылья, срывает, чешет, впиваясь ногтями до криков и собственного воя. Просто потому что чертовски больно. Просто потому что от кучи ран уже не соображает голова. Руками за руки, сплетением пальцев и эхом от последнего крика. Олег — создание на редкость упрямое, ранить себя ему не дает. Хватает, отвлекает словами, мелкими поцелуями на заплаканном лице, мнимо надеясь, что хотя бы это принесет секундное облегчение. Понять бы, как все это унять, врачей, быть может, вызвать, но кого? Скорую? А, может, орнитологов сразу? Глупость несусветная, а после — вновь смоченный платок и почти виноватое “прости”. Наверное, потому что за свое отсутствие извиниться пора уже давно. Обещал ведь. И появиться обещал, и сказать обещал себе тогда, что жив, что уцелел, и письмо отправить, которое тут же развернули и наказали глупостями такими не заниматься. Обещал-обещал-обещал, а в итоге что? Ничего. Ровным счетом. За исключением Сережи, кусающего губы в кровь, но кивающего даже сейчас. Верит. Всегда верил, даже когда очень не хотел, и сейчас имя его шепчет, роняя небрежно с губ.       — Убери их. Пожалуйста, — утыкается, покой этот секундный находя в крепком плече, прячется просто потому что у Олега в руках боль переносится легче, а еще просто потому что тоска такая, что не утолить ее одним только присутствием. Чувствовать, ощущать под подушечками пальцев, под короткими ногтями, грязными от сгустков крови. Так ведь легче, ну, по крайней мере в голове у себя же.       — Уберу, Сереж, уберу. Ты только спокойнее давай, хорошо?