Рисунки на шрамах

Девушка немного шуганулась, когда дверь сзади резко распахнулась. Простите, пол второго ночи, греметь на весь этаж, если не на всё здание, было не лучшей затеей. Чудо, что из соседних номеров не послышались недовольные оры(которые обычно были втрижды громче хлопка дверью). Можно было и не оборачиваться, что-бы почувствовать позади присутствие крайне высокого зеленоглазого брюнета с татуировкой ферзя. Более никто и никогда не врывался так в эту комнату. Нормальные люди обычно спрашивают, если видят человека, который не спит в такой поздний час, а какого-то чёрта сидит на столе, тыкая пальцем в одну из развешенных на стене плакатов, карт и календарей. Однако Камилла знала, что Кевин был на ночной тренировке, а Кевин просто физически не мог считаться нормальным. Сейчас он казался немного влажным, судя по всему после душа, потому внутри Камилла иронично хмыкнула, оценив распатланные кудри. – Сай, потише бы себя вёл. Люди в такое время обычно ведь спят. — Камилла искренне старалась выдать что-то пооригинальнее, но её мозг работал исключительно на половину, до сих пор сбавляя обороты. – Не имею ничего против твоего инфаркта. Да и ты нелюдь, судя по всему. — лёгкая усмешка в глазах придавала ему весьма бодрый вид, хотя по расчетам Камиллы он должен был едва доплестись до кровати, как гусеница. – Нечисть. Как заснёшь, всю душу из тебя высосу и сбегу. Только для этого к Лисам пришла. — на лунном календаре показывает новолуние, схерали он вот так полон энергии?! – Жду только этого. Заебался существовать. — глухой удар и скрип позади указывают на то, что Кевин решил бахнуться на нижнюю кровать. Её кровать. Впрочем, сегодня она согласится заснуть даже на столе — главное, дать ей эту возможность. Чего, кстати, в ближайшее время ей не светило. – Ходячий пиздец, — начал темноволосый. – Сдайте этих двоих в дурдом. По самой лишь интонации было понятно, по чью душу Кевин желает послать людей в белых халатах. Камилла откинулась на стол, прижавшись спиной к стене и уставилась на Кевина. – Бесполезно. Один оттуда сбежит, другой уже был. — Камилла, несмотря ни на что, всё таки разделяла мнение сына Экси насчёт этого. – Да в нормальную всмысле! – Дэй закрыл лицо руками и затрясся от едва заметного хохота. Камилла взяла в руки фломастер и начала бесцельно вертеть его в руках. – Ну, нормальной дуркой можно и Лисов считать. Чем нет? – щелчек, и колпачек отлетел в сторону. Тот не ответил, всё так же давясь собственным смехом. Она же, в свою очередь, не целясь запустила колпачек в сторону двухэтажной кровати. Он с противным дребезжанием влетел в окно, располагающееся как раз близко к нижней койке, и отскочил куда-то на пол. Фломастер оставил след на одном из листов с парой немецких слов и покрыл их фиолетым. А после, плюнув на всё и вся, девушка чиркнула им по руке. Уже не прячущий лицо за ладонями Кевин около десятка секунд наблюдал за ней, а потому вопросительно поднял бровь. Как никак, темный фиолетовый фломастер вымывать сложно. Камилла в это время же дорисовывала змейку, что петлями тянулась вдоль её запястья. Впрочем, выходила довольно кривая змейка. Кевин привстал с кровати и подошёл ближе, мостясь на стуле и наблюдая за тем, что творила подруга. Вокруг змейки распустились трое не менее темных, по детски нарисованных цветков. Камилла хохотнула. Ну и ну, сегодня, в темени ночной, Камилла занимается хернёй. Внезапно та резко убрала маркер от своей кожи и, не давая Кевину момента среагировать, начертила на левом запястье пентаграмму. Ну, не то чтобы она сделала это прям на шраме. Она его так то совсем не задела, но времени прицелиться не было. С угасающим "Э-э-э..." Кевин отдергивается, вертя ладонью во все стороны. Впрочем, обиженный взгляд быстро сменился лукавым, и Камилла поняла, что судя по всему её сейчас не менее чем утопят в чане с темно-фиолетовой краской. Кевин берет другой фломастер — уже зелёный, и хлопает девушку по предплечью. Сначала до неё не доходит, чего он хочет, однако после нейроны всё таки передают нужную информацию. Девушка ведёт по плечу, приподнимая футболку. На плече виднеются много-много тонких, едва заметных на общем тоне кожи шрамов. Там тут же появляется непонятная фигурка, по общему силуэту напоминающая зелёного кота. Она, принимая вызов, чертит огонёк на его запястье, уже попадая на чуть более темный участок кожи. От этого даже совсем немного смешно. Смешно и нелепо. Однако Камилла не останавливается на этом — она чертит молнию всё тем же фиолетовым маркером. Чертит, пересекая уже давно почти невидимые черты. Это их общая тайна — он знает о её шрамах на плечах и бёдрах, которые Камилла оставила за свои года в психбольнице, а девушка знает о его многочисленных шрамах на руках, предплечьях, торсе... Везде. Они уже не заметны, если не рассматривать, даже там, где били сильнее всего — но очень слабые линии от раскаленной плети полностью всё равно уже никогда не заживут. Странные, порой бессмысленные рисунки покрывают плечи и предплечья обоих, пока фломастер не перестает нормально писать. Белая футболка пачкается зелёным и парой мазков фиолетового, но на душе слишком легко и спокойно, чтобы о ней переживать. Спрыгивая со стола и оставляя Кевина позади, Камилла подбегает к большому зеркалу, висящему за дверью и сдергивает с него накидку. Зелёные руки, испачканная рубашка, глупая улыбка на лице. Сзади появляется Кевин, и хоть на его внешность она могла посмотреть и так, она улыбается шире. Так странно, но так приятно осознавать, что твои шрамы остаются не более чем шрамами. Не напоминанием о прошлом опыте, не вечным порталом в ужасные воспоминания, а просто немного огрубевшими кусками кожи. Кевин хрустит костяшками, потягиваясь, отходит ближе к столу и усаживается на пол, рассматривая рисунки. Она делает то же самое, но не сдвигается с места и не отводит взгляд от зеркала. В глазах плещется усталость, рассудок, теряя хватку без адреналина, мутнеет. Она правда была бы голова уснуть где угодно, но не собирается проигрывать право на собственную кровать и валится на неё под обиженный вздох неподалеку.