Самый лучший веер в подарок

Ло Бинхэ молча буравил взглядом свиток, который раскинулся перед ним на столе, словно падшая женщина, потерявшая всякий стыд. Всего лишь официальное приглашение к императорскому двору империи Юэ, всего лишь вежливо-снисходительная просьба заявиться на важное собрание по поводу мирного договора, которое решит судьбу целой страны, маленькой и незначительной в глазах императоров; всего лишь обязанность, одна из тех, которая омрачает царствование и заставляет виски мучительно ныть после тяжелого дня работы. Приглашение. Свиток. Обязанности. А у него перед помутненным взором стоят одни только длинные черные волосы, заколотые изящной шпилькой, отвратительно дорогие и со вкусом исписанные веера и зеленые, мерзкие в своей эмоциональности, вызывающие глаза, от которых нет спасения уже несколько лет. Ло Бинхэ еще в самом начале, еще в тот момент, когда ему приносят свиток с печатью в виде тигра, понял: что бы там ему не понаписали, он прибежит как миленький по первому зову, лишь бы вновь увидеть треклятого наставника империи Цанцюн. — Ша Хуалин, — одна из его любовниц — уже, видимо, бывших — оказывается рядом со столом и всем своим видом излучает преданность и внимание. — Отправь ответ. Мы будем на собрании. — Слушаюсь, — женщина изящно кланяется, хотя в этом ее жесте почтения столько же, сколько его найдется в родовитой аристократке перед грязным нищим. Она все прекрасно понимает, потому что император не навещает ее последние месяцы, как и несколько других наложниц, и причина этому известна едва ли не каждому встречному. К императору Юэ Ци отправляется такое же безукоризненно вежливое письмо с выражением благодарности и обещанием явиться в первый же день обсуждения, а Ло Бинхэ ничуть не величаво отползает откисать в купальни, где снова неудовлетворенно ублажает себя рукой, потому что естество желает только одного человека. Треклятый императорский наставник.

***

Буквально лет шесть назад, когда Ло Бинхэ только-только закрепился на троне и подавил последнее восстание на востоке, все окрестные государства облетела не то сплетня, не то простая весть: у двух детей императора Цанцюн появился учитель. И вроде бы ничего такого, совершенно нормальная ситуация для властвующих семей и их отпрысков, однако слава наставника гремела вперед него самого. Легендарный, непревзойденный меч Сюя, один из сильнейших заклинателей своего времени и невероятно отвратительный по характеру человек. На второе почему-то все и делали упор. Ходили слухи, мол, место учителя досталось ему по знакомству, если не через императорскую постель, наставник из него никудышный, прошлое такое же ясное и светлое, как темные пещеры, кишащие демонами, и чему такая спорная личность может научить детей — неясно. Ло Бинхэ был мало заинтересован в происходящем, однако же на первом же приеме при дворе императора Юэ спустя года три после появления повальных слухов принялся оглядываться и искать глазами этого человека, от которого все так сходили с ума. Нашел. Лучше бы не искал. Высокий, стройный, безбожно красивый мужчина, который напоминал не то божество, не то просто зализанную до идеального состояния куклу. Он принципиально не носил белых цветов — основной оттенок одежд императорской семьи Юэ — оставаясь нежным зеленым пятном в кричащем обилии серебристо-белоснежных парадных ханьфу. Тонкие музыкальные пальцы, чуть нахмуренные брови, сверкающие гневом и недовольством глаза и веер, которым наставник Шэнь тактично прикрывал то и дело искривляющиеся губы. Если бы он попросил — Бинхэ бы кинул к его ногам самые изысканные украшения. Но он смотрел на императора Ло с таким постным лицом, что тот почти оскорбился подобному отношению в свою сторону. — Доброго вечера. Не ожидал увидеть вас здесь, наставник Шэнь, — веер дернулся, пока Ло Бинхэ вежливо, слегка нараспев здоровался с его владельцем, будто бы они уже давно были знакомы. Тонкая бровь над проницательным зеленым глазом изогнулась в какой-то издевке. — Приветствую вас, ваше Величество. Могу сказать то же самое, — теперь уже император растерянно приподнимал брови, пока учитель семьи Юэ отводил взгляд в сторону. — Просто мне всегда казалось, сюда не пускают людей, которые еще не смыли с себя кровь и копоть. Но я удивлен тому, что ради этого визита многие привели себя в порядок, в люди все-таки идут. Похвальное лицемерие. Губы Ло Бинхэ нервно дернулись. Выблядок бил не в бровь, а в глаз: многие правители суетились из-за методов, которыми новоявленный император подчинял себе страну. Ло Бинхэ признавал тот факт, что его империя утонула в крови невинных, но все же посмевших выступить против него людей, и что мира он добивался железом и сотнями, тысячами верных воинов, которые буквально зачищали страну от бунтовщиков. — Прошу прощения, возможно, я был груб с его Высочеством, — Шэнь Цзю сложил веер и постучал им по изящным губам, а Ло Бинхэ, которому впервые удалось полностью рассмотреть лицо гостя, судорожно сглотнул. — Просто у меня проблемы с обонянием в последние дни… Никак не могу перестать чуять неприятный такой запах, что-то вроде отвратительного сладкого парфюма из цветов. Не думаете, что эта вонь доставляет сплошные неудобства? Еще один удар ниже пояса. Переслащенные, почти оседающие в носу запахи женских духов неизбежно ассоциировались в людском сознании с «цветниками» или «кварталами красных фонарей», а обе эти мысли очевидно приводили к Ло Бинхэ и его известной репутации распутника. Зеленые глаза захотелось выдавить, а изящные пальцы переломать один за другим, чтобы этот грязный рот исказился от боли, и не из-за видимого превосходства. Еще сильнее хотелось, чтобы рот растерянно приоткрылся на выдохе после очередной волны возбуждения по телу, а глаза закатились от наслаждения. — Впрочем, позвольте вашему покорному слуге откланяться. Все-таки в мои обязанности входит сопровождать моих дражайших учеников… — губы скривились в злобной усмешке. — Так важно, чтобы новое поколение императорской семьи выросло благовоспитанным и полностью соответствовало своему происхождению. Ло Бинхэ сжал руку так, что перстень на пальце до боли врезался в кожу. За два года, проведенные на троне, он не только наследников не заделал — даже жену себе не взял, а уж о его «грязной» крови скоро начнут слагать легенды. И ведь насколько этот наставник был хорош в том, чтобы вести свои мерзкие игры и не попадаться: ни одного прямого оскорбления в адрес императора Ло не прозвучало. Все так чистенько, завуалированно, что и не придраться. Внутри Ло Бинхэ медленно разгорался жадный, неприятный огонь, пока пристальный взгляд следил за тем, как наставник Шэнь медленно выплывает из зала, чтобы вернуться в сопровождении императорских отпрысков лишь к началу пира. Наверное, именно с вот этих вот завуалированных оскорблений и началась его одержимость Шэнь Цинцю. Нет, на самом деле, после этого первого визита Ло Бинхэ на пир в Юэ ничего сверхъестественного не произошло, отнюдь. Но только всю следующую неделю император мысленно возвращался к незаурядной личности наставника, к его острым словам, которые срубали зарвавшиеся, загордившиеся головы не хуже заточенного топора, и к его ослепительной, будоражащей сознание внешности. Ло Бинхэ скрепя сердце признавал: весь ужин он перемещался по залу так, чтобы быть «в толпе», которая по чистой случайности имела в своих рядах Шэнь Цинцю. И император по своей собственной воле слушал, как новоявленный учитель на все лады костерит чиновников, бессменного правителя Хуаньхуа (мерзкий такой, тщедушный дедулька, который с первых дней увивался вокруг своего соседа Ло Бинхэ с непонятной настойчивостью), а большего всего… Императора Юэ. О, зрелище бледного и по-собачьи грустного Юэ Ци ложилось заживляющим бальзамом на душу императора Ло. И ладно первая неделя, в течение которой зеленые одежды и треклятые глаза мозолили мысли. Так нет — даже спустя месяц Ло Бинхэ с непонятным разочарованием рассматривал тайком заказанный портрет наставника империи Юэ, понимая, что искусно расписанная бумажка и вполовину не передает всей красоты и всей противоречивости чужого облика. Поэтому стоило на горизонте замаячить приглашению на день рождения Юэ Инъин, первой и пока единственной наследницы женского пола, как Ло Бинхэ живо подорвался и принялся собираться в соседнее государство. Сам. Его наложницы так и ахнули, прекрасно зная, что в дни особенного душевного раздрая император даже одеваться сам отказывался, а здесь его видели порхающим (да!!!) из зала в зал с сотней каких-то не оформившихся идей и тихими восклицаниями «ну где же это лежало?». Потрясающей красоты веер, сделанный в южных прибрежных землях из нежного тонкого шелка, усеянный мелким розоватым жемчугом и пестреющий замудренными иероглифами, казался лучшим подарком именно для Шэнь Цинцю. О наследнице, щупловатой смешливой девчушке, Бинхэ даже не думал, перекинув подготовку даров для нее на Ша Хуалин. — Даже интересно, где Ваше Величество отрыло этот… — уже по тону наставника было понятно, что впечатленным он не выглядел. — …это сокровище… Ло Бинхэ расцвел, надеясь на лучшее. — …которое годится только для уличных выступлений каких-нибудь проституток. Ох! Прошу прощения, этот Шэнь не желал сквернословить в вашем присутствии. Ло Бинхэ подумал, что такого холода не чувствовал даже в северных землях своей империи, где руки коченели после двух минут на улице. — Извольте объясниться, господин Шэнь, — Ло Бинхэ почти плевался ядом, игнорируя заинтересованные взгляды и смешки окружающих. Он чувствовал себя несправедливо обиженным и уязвленным, потому что ему пришлось самому — слышите! — искать этот веер едва ли не полдня и выбирать потом из десятка таких же утонченных и красивых украшений, чтобы… Чтобы что? Чтобы услышать «для проституток»? Как это уродство могло воспитывать детей, когда его собственным воспитанием нужно заниматься минимум двадцать лет, чтобы вышло что-то толковое? — Этот Шэнь не виноват в том, что на подаренном его Величеством веере довольно странного цвета представлена весьма… Двоякая каллиграфия. Этот Шэнь не думал, что чтение утонченной любовной поэзии поэта, что был и остался жалким выходцем из простого люда, должно быть комплиментом для другого мужчины. Еще и с дефектом изделия. Ло Бинхэ смотрел на эти треклятые иероглифы, которые даже не удосужился разобрать перед вручением, и понимал, что Шэнь Цинцю не врет. Даже сам император видел «утки-мандаринки», «связанные небесами» и прочие «прелести», черной отравой расползающиеся по шелку. Порванному у одной из тонких изящных спиц веера. Кажется, именно эта некрасивая дыра была связана с тем загадочным, еле слышным треском, прозвучавшим в тот момент, когда Ло Бинхэ неаккуратно запихивал подарок в рукав, слишком торопясь на банкет. — Прошу простить этого Шэня за необоснованную привередливость… Но я с радостью приму ваш подарок. Будет украшением моей личной коллекции. Ах да, еще и это «жалкий выходец из простого люда»… Ло Бинхэ стиснул кулаки и еле удержался от того, что вырвать веер и разломать его пополам, а еще лучше — запихнуть его в глотку чертовому наставнику. Тот даже не попытался сделать вид, что собирается использовать веер в будущем. Лишь фыркнул и небрежно передал его слуге — не в рукав положил, нет — и прошествовал к своей подопечной, что весело трепыхалась на своем собственном небольшом троне, обложенная подарками со всех сторон. Хотелось домой. Шэнь Цинцю, чертов изврат, негодяй, урод моральный, не выходил из императорской головы уже… Больше никогда. И Ло Бинхэ, растерянно теребящий в своих покоях очередной веер, понимал, что дороги назад уже не будет. Это стало какой-то непонятной, невыносимо болезненной и противной игрой, изрядно веселящей верхушку императорских семей и их ближайших соратников — и три года выматывающей нервы и душу правителя. Каждый божий день, когда только Ло Бинхэ удавалось добраться до блистательного, искусно обложенного серым мрамором зала в главном дворце империи Юэ, Шэнь Цинцю расшвыривался изящными оскорблениями в сторону новых подарков, а император Ло бледнел, краснел и гневно порыкивал, запальчиво обещая выкинуть в скором времени что-нибудь еще. Юэ Циньюань каждый раз приносил извинения, Шэнь Цинцю с флегматичным лицом каждый раз прятался за его спиной, а Ло Бинхэ… Глаза вдруг болезненно защипало. Этот очередной, совсем новый веер был… Красивым. Очень даже подходящим Шэнь Цинцю: нежный салатовый оттенок шелка, белоснежные вишневые цветы и легкий, смешливый стишок, посвященный весне. Написанный два столетия назад превосходным придворным поэтом из рода аристократов. Без царапин, трещин, без неаккуратных мазков краски, лишних спиц, ниток, дырок и без… Без надежды достигнуть своего обладателя, что ли. Шел уже, черт возьми, третий год их знакомства — их ненависти, скорее — и Ло Бинхэ, сходящий с ума от собственных эмоций, чувств, желаний, окончательно пал духом. Он, повелитель огромных территорий, хозяин богатейших железных и медных рудников на западе, подчинивший себе ранее неприступные земли на севере, а еще завидный жених, справедливый властитель и умелый любовник, что могли подтвердить его наложницы… Он боялся. Он боялся ненавистного, презрительного изгиба бледных припухловатых губ, снисходительного взгляда и очередного «Но так и быть, я приму ваш подарок…». Его сердце и тело были истерзаны мужчиной, который казался неприступнее океанских глубин и вершин самых высоких гор, и Ло Бинхэ оставалось лишь смириться с этим. И, наверное, задуматься о жене… Юэ Инъин, в отличие от своего брата, всячески благоволила Ло Бинхэ. Точнее, как: увивалась за ним хвостиком, если Шэнь Цинцю отвлекался, хвалилась их садом, дворцом, своими подарками и талантами, будто надеясь снискать в чужих глазах толику интереса. Сейчас она была уже почти что зрелой, семнадцатилетней девушкой, яркой, трепетной и нежной, и ее безукоризненное воспитание, обширные знание и умение вести себя при дворе целиком и полностью являлись заслугой одного лишь Шэнь Цинцю. Юэ Фань, на пару лет старше, благодаря учителю развил в себе таланты стратега, воина и, как ни странно, казначея, но к Ло Бинхэ (да и ко всем остальным, кроме, пожалуй, отца и наставника) он относился с напряжением и подозрением. Ах да, к вопросу о жене. Юэ Инъин была бы замечательной партией. Но… — Эта Инъин рада приветствовать вас во дворце, император Ло! — легкий, звонкий голосочек, как щебет первой весенней птицы. Богато отделанные одежды, безукоризненно прямая осанка, нежность юной кожи и задорный огонек во взгляде. На дочь императора Юэ оборачивались даже женатые князи и чиновники, а Ло Бинхэ смотрел сквозь нее, потому за спиной девушки маячил незримой бледно-зеленой тенью Шэнь Цинцю. Дурацкий веер — бледный, жалкий и очевидно слишком дешевый для этой утонченной задницы — жег рукав так, что одежды хотелось снять. И выдрать себе горло, чтобы в нем перестал вставать идиотский ком из обиды и негодования. — Рад новой встрече с вами, молодая госпожа, — и даже кожа у нее мягкая, ухоженная. Как и у всех. Интересно, а Шэнь Цинцю? Он такой же податливый и нежный, или у него кожа наоборот, грубая, мозолистая после стольких тренировок, еще бледнее, чем у его воспитанницы? — Позволите Нам задать нескромный вопрос? — К-конечно! — Любите ли вы веера? Мы потратили столько времени, когда выбирали для вас подарок, и… — и правда. Ничего не стоящий мусор. Конечно, предположительной жене дарить такое — верх неуважения, но Ло Бинхэ и рад был избавиться от него поскорее, лишь бы больше не соблазняться мыслями о том, как красиво бы смотрелся этот зеленый веер в руках одного конкретного человека. — Ох… — полный восхищения вздох, разгорающиеся восторгом глаза. Юэ Инъин дрожащими пальчиками ухватилась за подарок и раскрыла его, исторгая против воли из груди очередной трепетный вздох. — Он… Он замечательный! И как раз к моему платью! Признайтесь, вы что-то знали, раз выбрали такой удачный цвет! Ло Бинхэ смеется, пусть и слегка напряженно, а потом замирает. Шэнь Цинцю стоит в своем неизменном углу. Но если раньше это выглядело как демонстрация силы, величия, как вызов всем вокруг — видите, я правая рука самого императора, а чего добились вы? — то сейчас… Сейчас наставник напоминает побитую собаку. Его рука бессильно болтается в районе талии, глаза распахнуты в наивном удивлении, а на лице отражается… Обида? Злость? Растерянность? И если так, почему взгляд прикован к самому Ло Бинхэ и собственной воспитаннице? Император Ло так и не понял, что случилось, но Шэнь Цинцю резко распахнул свой веер, да с такой силой, что послышался треск — а потом величаво вышел из зала и не появлялся целый час, в течение которого Ло Бинхэ всячески вертелся вокруг Юэ Инъин. Они перекусили легкими, невероятно вкусными закусками (но сам император сделал бы лучше), понаблюдали за выступлением танцовщиц и после вышли в сад. Там было тихо, спокойно и очень тепло. Ло Бинхэ осторожно присел на скамью и прикрыл глаза, стараясь и отвлечься, и не потерять суть повествования в бесконечном щебете Юэ Инъин. Веер в ее тонких девичьих руках так и порхал туда-сюда, мозоля глаз, раздражая каким-то неправильным нахождением, не в тех пальцах он должен быть — и вдруг из тени высоких ветвистых кустов выступил вперед Шэнь Цинцю. — Наставник! — наследница подпрыгнула, как укушенная, и тут же поклонилась так, как не кланялась собственному отцу. Удивительно, но при всей невыносимости характера меч Сюя магическим образом влиял на людей, потому что они продолжали к нему тянуться. — Наставник, эта Инъин… — Совсем забыла правила этикета? Мы только сегодня утром обсуждали ваше поведение на пиру. Прошу вас, проследуйте назад в зал и постарайтесь больше себя не позорить, — девушка густо покраснела, понимая, что пренебрегла нормами приличия и слишком много внимания уделила неженатому мужчине, а потому отвернулась и юркнула куда-то в сторону дворца. Ло Бинхэ усмехнулся. Ну да, негоже наследнице водиться с холостым императором там, где их никто не видит, тут не поспоришь. — А так жаль, мы и юная госпожа замечательно провели время вместе, — Бинхэ натянул на лицо самую мерзкую улыбку из возможных. Ядовитую, плотоядную, лучше тысячи слов говорившую об истинных эмоциях обладателя. Шэнь Цинцю лишь фыркнул. — А мне казалось, за столько лет ваше воспитание должно было стать лучше, император Ло. Не знать базовые правила этикета… Страшный вы человек. — Не страшнее вас, наставник Шэнь, — тот как-то нервно дернул веером, его лицо исказилось в злости и недовольстве… …а Ло Бинхэ, жалкий, чувствующий себя еще хуже, чем в тот день, когда его мама — любимая танцовщица и наложница одного из бывших императоров, кроткая, мягкая женщина — умерла, всеми брошенная, в лачуге у озера… …а Ло Бинхэ думал только о том, что подарить веер Юэ Инъин было ошибкой. Она его не заслужила. А сам Бинхэ, видимо, не заслужил ни одного мало-мальски человеческого взгляда от мужчины, который стоял с таким видом, будто чего-то ждал. — Прошу простить, — император коротко склонился и отвел взгляд влево, к очаровательно аккуратному пруду, в котором в лунном свете резвились карпы кои. — Нам нашу невежливость и необразованность. С другой стороны, с таким учителем, как вы, наследники империи Юэ уже сейчас выросли невероятно утонченными молодыми людьми. Похвально. — Вы… — Хорошего вам вечера, — Ло Бинхэ вспомнил о том, что так и не переговорил с императором Хуаньхуа, который отчего-то снова слишком настойчиво искал встречи. В этот раз предлогом служили пресловутые медные рудники на границах их государств, но внутри что-то едко сжималось от мыслей о том, что любые разговоры и обсуждения — не более чем очередная попытка навязать красавицу-дочурку в жены. Именно с такими мыслями он резко — и очень невежливо! — отвернулся, сделал пару шагов прочь и крупно вздрогнул, услышав гневное «Стойте!». Шэнь Цинцю стоял все в той же прямой, напряженной позе, все так же сводил брови к переносице, и… В его руках Ло Бинхэ с удивлением узнал свой веер. Тот самый, первый, который навязали проституткам и обвинили в похабном содержании стихов на бледно-золотом шелке. Это ударило даже сильнее, чем привычные насмешки. Ло Бинхэ не мог объяснить, почему он ощутил себя преданным и брошенным, будто бы облитым с ног до головы помоями, но… Если вот он сейчас стоит с этим веером, если он принял этот подарок, не сжег, не сломал, не побрезговал взять его в руки и появиться с ним на празднике — почему раз за разом император слышал отказ? Почему его сердце выбрало этого несносного самовлюбленного человека? И почему Шэнь Цинцю выглядит таким же растерянным и взвинченным? Хотя имеет ли это значение сейчас? — Император Ло, я… Ло Бинхэ молча отвернулся, услышав мимоходом, как позади него ошарашенно запнулись на полуслове, и вернулся в зал, чтобы спустя всего палочку благовоний вежливо со всеми попрощаться и улететь — даже не уехать на коне или в карете, как полагается лицам императорской крови — на мече в ту же ночь. Еще через неделю по земле прокатился удивительный слух о том, что гарем правителя самого сильного и молодого государства распущен, а сам он вот-вот должен отправиться с предложением о браке к возлюбленной.

***

Шэнь Цинцю третий день не выходил из комнаты, которая больше напоминала место битвы. Он, едва только император Юэ призвал его ко двору (читайте: надоел своими просьбами и нытьем настолько, что меч Сюя просто сдался и согласился-таки вернуться к роли учителя), сам выпросил и сам обустроил комнату в Северном павильоне, старом и не таким обжитом, как тот же Восточный или Южный. Он сам выбрал идеальное место для воспитания наследников, сам, ни с кем не советуясь, принялся натаскивать подобострастного и восторженного Юэ Фаня на военное действо и торговлю, полностью игнорируя сферу императорской политики — юноша ее не воспринимал пока еще в должной мере — а из Юэ Инъин решился сделать милую, кроткую, благовоспитанную барышню, которая стала бы идеальной женой. Он сам решил не обелять свое имя, не отрекаться от всех слухов, что вертелись вокруг его личности, он сам остался при императорском дворе до совершеннолетия воспитанников и даже дальше… И он сам пожинал плоды своего зазнайства и неумной гордости. Нетронутыми и не скинутыми на пол в его покоях оставалась только коллекция вееров, словно в насмешку раскинувшаяся на смятой постели. Об императоре Ло не судачил только немой. Ублюдок, бастард, забравшийся на небывалую высоту через кровь, оружие, предательства и женщин, подчинивший себе преданной армией, состоящей, по слухам, на целую половину из нечисти, всю страну, и… И так легко, непринужденно делавший вид, что все эти слухи и домыслы ничего не значат. Юэ Циньюань, кажется, тогда едва не выгнал его взашей из кабинета — эта рохля умела быть настойчивой, когда возникала необходимость! — потому что Шэнь Цинцю упорствовал в своем мнении: не надо было приглашать ни этого отпрыска уличной плясуньи Ло, ни настоятелей религиозной секты, который только ядом не плевались в сторону светских собраний, ни уж тем более императора Хуаньхуа, и… И что же? Вместо мерзкого мужика, вместо заносчивого худощавого юнца или какой другой твари перед взглядом Шэнь Цинцю предстал молодой человек. Красивый. Высокий. С необычно кудрявыми, мягкими волосами, прямым непокорным взглядом и смазливо-обольстительной улыбкой. Уж лучше бы потный вонючий вояка — мелькнула еще у наставника мысль, а спустя мгновение он уже поливал грязью императора соседней страны, не понимая даже, почему не может остановиться. Хотелось… Поддеть. Унизить. Хотелось стереть с юного сурового лица эту маску благопристойности, хотелось доказать, что Шэнь Цинцю, который тоже вырос на улице, ничем не хуже, и пусть он даже не император, а только лишь жалкий герой кабачных сплетен, негодяй, убийца и шлюха под крылом правителя Юэ — но получалось только довести мальчишку напротив до белых кулаков и красного лица, а себя — до истерики. На самом деле хотелось наконец-то оторвать взгляд от чужой красоты, которая будоражила и завораживала в равной мере, чтобы еще раз доказать самому себе, что самый страшный грех Шэнь Цинцю — страсть к мужчинам — останется только на его совести, и другие люди о нем никогда не узнают. Нет, ну должны же быть у Шэнь Цинцю пределы! Нет, нет, он больше в жизни не подойдет к этому бастарду, не станет доставлять Юэ Ци новых проблем, не… И отказываться от подарка он тоже не станет? Правда? Правда же? Веер был прекрасным. Внутри поднялась жадная волна желания обладать, красоваться при любом удобном случае и россыпью жемчуга, и красивой, отточенной каллиграфией, пусть она и звучала чересчур фривольно и двояко, но гордость — гордость, страх быть униженным, страх показаться хуже и слабее, страх открыть свое собственное увлечение мальчишкой — заставили его сначала нагрубить, а потом убежать с праздника и лишь за запертой дверью покоев рассмотреть отнятый у слуги подарок повнимательнее. И даже совсем небольшой разрез на шелке Шэнь Цинцю любовно починил сам. Просто… Просто не мог выкинуть такую хорошую вещь. Да. И дело вовсе не в том, что никак не мог выкинуть из головы мягкую копну поистине королевских волос, тонкие, изогнутые в улыбке губы и взгляды, полные жадности и отчаяния. Такое замечательное сочетание чувств… Такой… Такой юноша, что… Стоило признать: сердце в присутствии императора Ло билось неровно, мысли скакали от новых издевок над чужим происхождением куда-то вплоть до идиотских мечтаний о светлой любви и дурных нежностях вроде легких поцелуев в лоб или кончик носа. Пальцы нервно дрожали от желания ощутить мягкость этих восхитительных волос на себе, ноги слегка подкашивались, стоило Ло Бинхэ подойти поближе и продемонстрировать сильные руки, широкие плечи (и ладони, которыми можно было почти полностью обхватить талию тощего угловатого Шэнь Цзю…). А язык снова и снова выбирал самые хлесткие выражения, потому что все люди, знакомые с Шэнь Цинцю больше пары лет, знали — его холодный взвинченный разум зажимал сердце в такие железные тиски, что оно не смело даже пискнуть, и отсюда росли все его проблемы и странности поведения. Он был слишком осторожным и боязливым для того, чтобы слушать свое сердце, которое так и тянулось к мальчишке. Три года. Уже три года они вели эту странную, для многих очаровательно смешную игру: Ло Бинхэ приносил очередной веер, неизменно получал свою дозу унижений и ходил, дулся весь вечер, вызывая внутри наставника семьи Юэ волну презрительного удовольствия и противно-сладостного умиления. И только Юэ Циньюань — и может, тактичный Юэ Фань — знали, что все-все «подачки» чужестранного правителя сохраняются, латаются, накапливаются в покоях наставника в укромном уголочке, и… Жалость и ненависть к себе затопили с головой, весь мир погрузился в какое-то глухое оцепенение — вокруг Шэнь Цзю будто царила полная тишина, ни один звук не достигал его сознания — а сердце заныло, забилось в узкой грудной клетке раненой птицей, когда Ло Бинхэ обольстительно улыбнулся… …и отдал потрясающей красоты веер Юэ Инъин. Не ему. На притихшего растерянного наставника в тот вечер смотрели все, кроме императора Ло, вплоть до самого ухода Шэнь Цинцю из зала. Разговор в саду тоже ни к чему не привел. Это был, очевидно, последний шанс извиниться, объясниться и предложить мировую (и потребовать веер себе, как жадно нашептывала дурная сторона Шэнь Цзю), и его, этот шанс, учитель Юэ Фаня и Юэ Инъин упустил самым жалким образом. Его просто не стали слушать, и внутри тут же все сжалось, заледенело, закаменело от ужаса и целого вихря чувств. С одной стороны, сам виноват. Доигрался? Добился того, что хотел? А стоило сказать одно простое человеческое «спасибо» и получить свою заслуженную порцию приятного внимания. А теперь что? Разве не очевидно, что никто никогда его не выберет? Зависть и какая-то озлобленность на Юэ Инъин, что расцвела весенней легкой вишней после получения подарка, заставила Шэнь Цинцю полностью остановить обучение девушки и устроить ей «отдых». На деле же любимая воспитанница вызывала лишь раздражение, а чертов веер в ее бледных ухоженных руках резал покалеченное сердце лучше любого ножа. С другой стороны… Ха, что и требовалось доказать! Все люди примерно одного толка. Никто не вынесет Шэнь Цинцю таким, какой он есть, никто никогда не встанет с ним вровень, никто даже не попытается разглядеть за прилизанным фасадом и лоском его настоящего. И императору он точно не нужен. Ни супругом, ни… Наложником. Да. Даже о таком Шэнь Цзю думал всю ту неделю, что носился в восточных землях с поручениями Юэ Ци, собирая не столько важные сведения для правителя, сколько сплетни о Ло Бинхэ. Сердце, и так исстрадавшееся от мыслей и сомнений хозяина, радостно забилось в груди, когда поползли слухи о роспуске гарема. И точно: Юэ Ци, встретивший его во дворце, тревожно подтвердил людские домыслы и осторожно намекнул на возможность брака между императором Ло и дочерью. Шэнь Цинцю скривился из-за кислого привкуса ревности на языке и вальяжно предложил не торопить события. И то же самое сердце ухнуло вниз, разбилось, словно хрупкий фарфор, когда по всей Поднебесной прогремела весть о скорой женитьбе Ло Бинхэ и… И… И письмо с уведомлением о визите этого уличного выблядка появилось на столе Юэ Ци в тот же вечер. Шэнь Цинцю соврал (точно ли соврал?), что болен, и попросил его не беспокоить. И вот он уже третий день не выходил из комнаты, которая больше напоминала место битвы. Или лачугу душевнобольного. Он в злости своей разбил чернильный камень и две вазы, подаренные какими-то послами, исполосовал себе всю левую руку осколками и гвоздями, которые коварно вылезли из оторванной стенки шкафа, а одеяния испачкал черными росчерками, пока собирал остатки туши; книги выкинул в один угол, бесполезные тряпки — в другой, и теперь сидел в углу, методично перемежая бессмысленное разглядывание чужих подарков или тщательное уничтожение никому не нужных документов. Сидеть, разрывать свитки на мелкие-мелкие кусочки, сгребая ошметки бумаги в одну кучку, казалось довольно медитативным занятием. К сожалению, успокоить свой повергнутый в хаос разум и забитое до крови сердце иначе не получалось — слишком хотелось оторвать кому-нибудь голову или жизненно важные органы, вот и приходилось срываться на вещах. Осколки он убрал, хотя эти вазы жалко ему не было. Те посудины, что действительно имели для наставника значение, все еще покоились в шкафу. И шкаф ему тоже не нравился. Он, в конце концов, не какой-то жалкий уличный мальчишка, а учитель императорских детей! Вот. Да. И шкаф ему сделают новый. А бумажки и остатки окровавленной растерзанной деревяшки он просто тихонечко сожжет. Одежда… Потом разберется. Конечно, после трех дней заточения Шэнь Цинцю не был похож на человека от слова совсем, поэтому свои ханьфу, грязные, рваные, он просто скинул к той же куче, что высилась в углу покоев, выцепил оттуда какие-то дешевенькие и не сильно парадные одежды, прикрыв их сверху невзрачным плащом, прибрал волосы, умылся (вот разберется в комнате, вытащит отсюда все ненужное, и можно будет сходить в императорские купальни, чтобы привести себя в порядок) и вышел наружу. План — коварный, жалкий, мерзкий — родился в его голове еще в тот злополучный вечер десять дней назад на приеме. И поэтому сейчас Шэнь Цинцю крался через сад прямо к покоям Юэ Инъин, к Восточному павильону, куда его допускали в обычное время почти без проблем. Сейчас же он собирался совершить преступление, поэтому никому о его присутствии там, в светлых ухоженных комнатах, знать не надо. Он прекрасно знал, что в конце каждой недели его воспитанница выезжает в столицу с парой подруг, являющихся наследницами именитых родов, и что в такие дни Юэ Инъин гуляет по ярким улочкам вне дворца до самой ночи. В предзакатном сумраке комнаты искать вещи казалось благим делом, а потому Шэнь Цинцю принялся аккуратно — и с должным, пусть и бесполезным сейчас уважением к личному пространству молодой женщины — обыскивать комнату. В шкафах, полных книг и украшений, веера не оказалось. На стене он вместе с парой других вееров, больших и служащих чисто для украшения покоев, тоже не висел. На кровати, под ней, на столике у стены и даже на окнах нужный предмет также не лежал, а потому Шэнь Цинцю, ощущая себя последним уродом и самым жалким созданием под небесами, потянулся руками к сундукам, где лежала одежда. Не могла же Юэ Инъин уехать с ни… Не могла! Хвала богам! Пальцы жадно вцепились в искомый предмет, который озарил бледное мрачное существование Шэнь Цинцю светом и теплом. А дверь позади него слегка приоткрылась. — Я не… — Простите… Пауза. — Ло Бинхэ?! — Учитель Шэнь? Молчание. Ло Бинхэ, двумя часами ранее прибывший во дворец в качестве гостя, не оставлял попыток увидеться с Шэнь Цинцю. Ему холодно передали весть о болезни наставника, так и не сказав, где же находятся его покои. Юэ Фань отсутствовал, к императору Юэ его не допустили — все-таки были границы у дружеских визитов, и их время давно прошло, так как уже наступил час Быка, слуги отмалчивались… Поэтому Ло Бинхэ решился на низкий поступок, противоречащий всем нормам приличия. Он аккуратно выведал у очарованной служанки павильон, в котором проживала юная госпожа — уж она бы точно ему помогла в поисках — пропустил мимо ушей известие об отсутствии Юэ Инъин, постучался вежливо, услышал тихий вскрик «Да!» и… Картина прямо как в поучительных притчах от древних мудрецов. Вот только что забыл в комнате воспитанницы Шэнь Цинцю, растерянный, бледный и как будто бы слишком человечный для себя самого, поначалу казалось загадкой. А потом взгляд императорских глаз упал на веер в чужих руках, и все стало ясным, как небеса в летний день. Наставник рванул к окну, через которое и пробрался в чужие покои; Ло Бинхэ скакнул ему наперерез, и широкое тело перекрыло Шэнь Цзю главный путь к отступлению. Не выходить же ему через дверь, прямо под нос к страже?! — Отойди с дороги, ты… — Тш-ш-ш, успокойтесь, учитель Шэнь, — Ло Бинхэ улыбнулся, чувствуя, как внутри все радостно поет от самых невозможных догадок и такого близкого их воплощения. — Я спокоен! — Не советую вам кричать, потому что я оказался в покоях Юэ Инъин на законных основаниях. Чего точно не могу сказать о вас, — Шэнь Цинцю подавился, покраснел, уязвленный и опозоренный, и отступил на шаг назад. Ло Бинхэ двинулся вперед, слегка приподняв руки и тем самым показывая, что миновать его и сбежать не получится. — Учитель Шэнь, не расскажете, зачем вам веер госпожи Юэ? — Это не ее веер, а мой, — очевидный блеф, однако ничего более гениального за столь короткое время в голову Шэнь Цзю не пришло. Император насмешливо выгнул бровь, наставник сделался совсем бордовым и попытался не то сломать, не то отшвырнуть веер, но его руку перехватили, задрали наверх — и вот уже какая-то похабная картинка из весенних книжек воплотилась в комнате наследницы в ее отсутствие. — Отпусти! — Не кричи. И я каждый свой подарок помню, тут тебе не соврать. — Да я… — Ты ведь все мои подарки оставлял, да? — тихий, глубокий голос, почти срывающийся на шепот; Шэнь Цинцю вздрогнул уже совсем не от негодования и стыда, скорее, от некоторой… Неловкости, так не вовремя проснувшейся в нем, и попытался вывернуть руку, но не вышло: чужие пальцы аккуратно коснулись его подбородка. — Ну? — Не придумывай себе всякого, паршивец, — слова сорвались с языка быстрее, чем Шэнь Цинцю сумел их обдумать. Ло Бинхэ сверкнул улыбкой: — Это ты что же, позволяешь себе оскорблять правителя другой страны? Уверен, что ваша жалкая страна сможет противостоять мне? — Да ты сам-то… Мх! — Шэнь Цинцю еле успел увернуться от внезапного поцелуя, и касание чужих губ пришлось на открытую шею. Наставник вцепился в чужое плечо, сдавливая его, впиваясь ногтями и будто желая пронзить крепкие мышцы своей ненавистью, а сам тем временем свел ноги. И подумал: вот позорище-то, столкнуться с этим бастардом спустя три дня заточения, когда он сам выглядит словно чудовище из детских сказок, боги… — Прекрати! — Только если ты объяснишься, — припечатали снизу и мягко захватили кусочек кожи в плен влажных губ. Чувствуя, как самообладание ускользает, Шэнь Цинцю сдался — ему все равно нечего было терять после того, как он попался на краже — и вскрикнул: — Да! Да, они все лежат у меня в покоях, отпусти меня, выродок! — А зачем тебе этот веер? — Потому что это все, что мне останется после вашей свадьбы! — наставник рванулся последний раз и замер, чувствуя, как в глазах самым позорным образом начинают скапливаться злые слезы. Ну да. Вот настолько он жалок, что ворует веера у почти что собственного ребенка, только потому что ему большего отныне и не полагается. — Я не… Ло Бинхэ молча притянул к себе этого невыносимого строптивца и все-таки его поцеловал, чувствуя облегчение от того, что так и не указал в письме, к кому едет свататься. Да, конечно, сначала в его планах было попросить руки Юэ Инъин, потому что так был хоть какой-то шанс, что он сможет видеть Шэнь Цзю чаще и травить себе сердце еще сильнее, однако сейчас… Невыносимый, прекрасный и такой злобный мужчина в долгу не остался. Он все-таки вырвал свою многострадальную правую руку из чужого захвата и огрел веером императора по голове, а едва только тот отстранился и зашипел от боли — сам же и притянул назад, целуя неумело, скованно, но жадно и сильно, так, что переминаться с ноги на ногу для сокрытия очевидной реакции пришлось уже императору. Где-то сбоку раздался крик, и двум жадным, растерянным взглядам предстала личная служанка госпожи, которая застыла в дверях с прижатыми к лицу руками, а издалека донесся звонкий голос самой Юэ Инъин. Шэнь Цинцю отпихнул негодяя от себя, кинул ему в лицо веер и прошипел: «Вот сам теперь и разбирайся!». И был таков. Комната так и осталось грязной, неприбранной и брошенной — ее хозяин слишком был занят тем, что пытался утопиться в бадье для купания, даже не в императорских купальнях, куда вход ему сейчас явно был заказан. И черт возьми — Шэнь Цинцю понятия не имел, что там наплел этот паршивец, как обставил ситуацию с нужной стороны в свою — их — пользу, но следующим утром его рано-рано разбудили стуком в дверь, призвали как можно быстрее появиться в тронном зале, а потом объявили о предложении, от которого сразу же захотелось отказаться. Или нет. При взгляде на бледного, явно неспавшего мальчишку, на зареванную воспитанницу (та кинула на учителя — уже бывшего, видимо — расстроенный, потерянный взгляд без капли злости и осуждения), на ошарашенного Юэ Циньюаня и только огня не мечущего Юэ Фаня… — Я согласен. Толпа придворных ахнула. Юэ Инъин залилась слезами, горюя теперь больше не о своем несостоявшемся браке, а об учителе, что совсем скоро их покинет. Юэ Фань, кажется, едва не упал без сознания на пол — такую страшную муку выражало его лицо. Юэ Циньюань ошарашенно откашлялся и воздел глаза к потолку, не имея никаких моральных сил удивляться происходящему. Ло Бинхэ расцвел еще хлеще Инъин, что носилась с его веером по всему дворцу, счастливая и глупая, а Шэнь Цинцю требовательно хватанул — кого? Жениха, будущего мужа, главную головную боль или просто негодяя? — за рукав и вывел в укромный уголок сада, не слишком ухоженный и старый, где их точно не могли подслушать. — Что за цирк ты устроил?! Жить надоело? — воспоминания о процессии, стоящей за спиной Ло Бинхэ, о списке даров, которые причитались перед свадьбой «невесте», об удивленных лицах и их вчерашней нелепой встрече заставляли Шэнь Цинцю кипеть от негодования. Император только тихо рассмеялся — от звуков бархатистого голоса внутри учителя что-то закончилось и больше не воскресло — и радостно протянул: — Но ты же согласился, учи… — Я еще могу передумать, уродец, не зазнавайся! — а сильные руки уже обвивали узкую талию, притягивали ближе, но поцеловать озлобленного ворчащего кандидата в супруги не вышло: треклятый веер, один из тех, что сам же Ло Бинхэ и подарил, аккуратной преградой возник между их губами и не дал насладиться желаемым. Взгляд Шэнь Цинцю лучился злобным торжеством. — Никаких поцелуев до свадьбы, зверье. Император зашипел, за что тут же огреб веером по носу. — Я сам соберу и все эти твои цацки сожгу, — обиженно пробубнил он, впрочем, не пытаясь повторить попытку поцелуя снова. Получать по лицу деревяшкой в третий раз за два дня не хотелось. — Только попробуй. Вернешься к себе в империю один. — Это мы еще посмотрим… Шэнь Цинцю не ответил. Он, извернувшись так, чтобы торсом не слишком сильно прижиматься к телу Ло Бинхэ, а лицо все-таки спрятать от чужого взгляда, занимался самой глупой и самой прелестной — в глазах будущего мужа — вещью: аккуратными пальцами «незаметно» подцеплял мягкие кудряшки и зажимал, прокатывал по нежной коже, наслаждался долгожданной мягкостью, все еще слегка подрагивая где-то внутри. Ему можно так делать? А вдруг это просто очередная игра? Вдруг не любит, вдруг ищет повод посмеяться? И как тогда с таким позором возвращаться на родину? И… — Ахм! — император резко подхватил будущего мужа на руки (тот едва не прогнулся сладостно в спине от ощущения сильных ладоней под задницей) и уселся с ним через пару длинных шагов на скамью. Шэнь Цинцю тут же попытался вырваться, сбежать, но его мягко, настойчиво прижали к себе, подставили мохнатую голову на уровень груди и пробубнили: — Ты мог просто попросить, дорогой. — Я тебе не дорогой! — прядь волос пребольно дернули вверх, а потом… Мягкие, нежные касания, робкие, но ощутимые, почти твердые, ласкающие то самое место, где парой мгновений ранее отозвалась неприятные пощипыванием кожа головы — Ло Бинхэ лишь слабо улыбнулся, чувствуя, что в браке с таким мужчиной он поседеет раньше времени. Впрочем, судя по тому, как тело в его объятиях шевельнулось, устраиваясь поудобнее — каждая потерянная на чужие капризы минута и каждый подаренный веер того стоили.