метаморфозы

– Чонгук-и, мне скучно! Все беды сыплются на Чонгука, как из рога изобилия, стоит Тэхёну произнести эти роковые слова. Подчас Чонгуку кажется, будто он выбрал себе парня не иначе как в пьяном угаре. Они вместе уже три года, а Тэхён всё такой же отбитый на голову, и никаких изменений к лучшему не наблюдается. Тем не менее, Чонгук любит его до расширенных зрачков и неуëмной дрожи в пальцах. Любил, даже когда Тэхён приволок банку с куколкой бабочки из университетской лаборатории на их первое свидание. – Она вот-вот перейдёт в стадию имаго! – воскликнул тогда Тэхён, не обращая ни малейшего внимания на косые взгляды остальных посетителей кафе. Вероятно, Чонгуку следовало обратиться в бегство ещё тогда, но внутренний голос умолял дать Тэхёну второй шанс. С тех пор утекло много воды, и Чонгук потерял счёт «вторым шансам». К счастью, они стали достаточно взрослыми, дабы понимать, что в отношениях не может быть всё безоблачно. Порой Чонгук не отставал от Тэхëна, выкидывая такие коленца, которые последнему казались чем-то поистине вопиющим. Однажды на дружеской вечеринке он заметил, как его бойфренд «парил» на балконе; последовали долгие разбирательства, бурные сцены выяснения отношений, отстаивание Чонгуком своей независимости. Дело угрожало принять дурной оборот, но в конечном итоге Чонгук сделал верный выбор. Эта возня продлилась около полугода, отняла у них немало сил и ресурсов, и в то же время сплотила и укрепила их союз, как ничто другое. После того, как Тэхён наставил младшего на путь истинный, состоялся акт окончательного примирения; о его масштабности свидетельствовал тот факт, что постельное бельё, на котором они «мирились», пришло в полную негодность после той ночи. Одним словом, они друг друга стоили: оба отличались ужасающим своенравием, ослиным упрямством и головокружительной страстностью. Начав встречаться с Тэхëном, Чонгук постепенно растерял свой солидный запас скромности, за который его когда-то хвалили. До встречи с Тэхёном Чонгук каждое утро старательно вживался в роль «хорошего мальчика», а по вечерам в исступлении мастурбировал на гейское порно. Сей контраст поражал его самого до глубины души, и наутро он чувствовал себя прямо-таки мерзопакостно. Тэхён, в свою очередь, научил его получать и дарить запредельное удовольствие, доказал, что ему нечего стыдиться, а его тело – святыня, достойная поклонения. Тэхëну было чуждо сдерживать свои желания и порывы, и с течением времени его чувственность волей-неволей перекинулась на Чонгука. «Раздвинь ноги пошире», «покажи, как ты умеешь, сладкий», «хочу трахать тебя, пока ты не отключишься» – после подобных фраз, сказанных максимально низким голосом, Чонгуку не оставалось ничего, как беспрекословно подчиниться. То, что у Тэхëна имелись властолюбивые замашки, Чонгук уяснил уже после первого раза. Впрочем, младший и не пытался перехватить инициативу – он вверил себя в руки, которые, раз замкнувшись на его талии, уже её не отпустят. Вот почему плюсы встречаться с Тэхëном перевешивали минусы. К слову, последних становилось меньше день ото дня (и это не идеализация). Окончательно Тэхëн «покорил» младшего, когда согласился переставить банки с личинками бабочек на балкон, чтобы завести собаку. На поверхностный взгляд, это – сущий пустяк, но только если не знать Тэхëна так, как знал его Чонгук. Для Кима было жизненно важно иметь возможность в любой момент обратиться к своим ненаглядным «монстрикам», дабы убедиться, что с ними всё в порядке. Так он мог вовремя отвезти их в университет, откуда «монстриков» развозили по заповедникам; таким образом, Тэхён вносил посильный вклад в сохранение исчезающих видов. Теперь же его внимание должно было быть распределено поровну между «монстриками» и доберманом по кличке Бэм. Это сводило Тэхëна с ума, учитывая его зацикленность на чешуекрылых, но с течением времени он приноровился. Поначалу Чонгук брал на себя больше обязанностей по уходу за щенком, и в какой-то момент они пришли к балансу. Это было почти так же тяжело, как отучать Чонгука от «парилки», но, как и в прошлый раз, затраченные усилия окупились сторицей. Выпестованный щенок вырос в преданного и игривого пса, на которого Тэхëн взирал с такой же всепоглощающей любовью, как на бабочек. Больше, чем бабочек, Тэхëн любил только Чонгука (хотя изначально у него имелись серьёзные опасения на этот счёт). «Интересно, есть ли у него бабочки в животе, или же только на уме?» – не мог не задаваться вопросом сбитый с толку Чонгук. И всё-таки было во взгляде Тэхëна на младшего нечто, чего не было в его взгляде на бабочек. Чонгук никогда в жизни не чувствовал себя настолько значимым, как под этим любящим взглядом. Он словно бы нежился в лучах летнего солнца, напитывался его теплом, и, подобно бабочке, преображался до неузнаваемости. И если кто-то ещё мог заблуждаться по поводу Тэхёна, считая его «одержимым», это никак не относилось к Чонгуку. Теперь он знал, что увлечëнные не на шутку люди – это посланники небес, в которых любви столько, что она то и дело выходит из берегов. И когда на пути таких людей появляется некто, к кому они привязываются, он становится самым что ни на есть баловнем судьбы. Чонгук имеет право именовать себя так – любви в его жизни столько, что хватило бы на несколько жизней вперёд. *** Если Тэхëну было нечем заняться, что, к счастью, случалось не столь часто, это превращалось в проблему глобального масштаба. То был редкий случай, когда метаморфозы не происходили, статьи по лепидоптерологии прочитаны, Бэм выгулян и накормлен; но главное, это значило, что Чонгук был чем-то страшно занят и ему не следовало мешать. Будучи фотографом, тот мог часами ретушировать изображения, а будучи перфекционистом, редко оставался доволен конечным результатом. Тэхён же, который нисколько не разбирался в фотографии, был, однако, убеждëн, что его парень чëртов гений, и ему незачем заморачиваться. Ведь, по существу, Тэхён стал встречаться с Чонгуком оттого, что тому удалось запечатлеть его «монстриков» так, как никому не удавалось. Это само по себе служило маркером «идеальности» в глазах старшего. Если же отбросить шутки в сторону (а когда-то это должно произойти), днём с фонарём нельзя было отыскать более гармоничной пары во всём Сеуле. По уши влюблённые, они готовы были побросать все дела, если один нуждался в другом, и, коротая время вместе, они достигали невообразимых высот счастья. Однако прежде чем высоты достигались, раз за разом разворачивался один и тот же сценарий (с незначительными видоизменениями). – Чонгук-и, мне скучно! – завывал изнемогающий от скуки Тэхён, отвлекая своего жутко сосредоточенного бойфренда. – Отъебись, пожалуйста, а? – весьма учтиво отвечал тот, не поворачивая головы. – Попросишь меня о чëм-нибудь ночью, мелкий, – закипал Тэхён, скрежеща зубами, и демонстративно отворачивался от Чонгука, который и без того не смотрел в его сторону. У младшего при этих словах сжимались все внутренности – его не прельщала перспектива остаться без секса на сон грядущий. – Это шантаж, и ты это знаешь, – Чонгук предпринимал попытку украдкой взглянуть на насупившегося хëна, который успел забиться в угол с игрушкой-антистресс. Стресса в их жизни было хоть отбавляй, и обойтись без игрушек не представлялось возможным. – Рот не по назначению не открывай, – метал первую отравленную стрелу Тэхён, уверенный, что она достигнет цели, и косил глаза на беспомощную жертву, предвкушая, как ловко отобъëт её ответный удар. Вместо нанесения удара Чонгук прикусил язык. Опыт сосуществования с Тэхëном доказывал – Чонгук разучился (или не желал вовсе) спорить. И если сейчас он выдаст новую колкость, ночью ему несдобровать. В лучшем случае Чонгук останется без секса, и тут в качестве утешения служили мысли о дрочке в душе; в худшем... Чонгук тряхнул головой так, что очки скатились к кончику носа – на ум пришёл последний раз. При одном воспоминании его член вероломно дëрнулся, а задница заныла, намекая, что всё ещё не оправилась от пережитого. И не то чтобы Чонгук был против очередной серии приключений на эту многострадальную часть тела, просто... Тэхён, он ведь блажной, мало ли что взбредёт ему в голову. И судя по тому, каким маниакальным блеском отливают его глаза, ничего хорошего не предвещается. Следующая мысль обрывается на полпути – Тэхён рывком разворачивает стул с Чонгуком на себя и одной рукой поднимает бедолагу за нижнюю часть кофты. Другой рукой Тэхён швыряет на пол игрушку-антистресс, коих разбросано невесть сколько по квартире; к слову, сообразительный Бэм никогда не терзал их, подозревая, какие стрессанутые хозяева выпали на его долю. Всё меняется в мгновение ока, и вот Тэхён сидит, развалившись на стуле, и резким движением утягивает Чонгука на себя. Тот покорно падает на чужое бедро, с трепетом вглядываясь в темнеющие глаза; они приближаются по мере того как Тэхён кончиками пальцев притягивает Чонгука за подбородок. Тэхён заботливо снимает с него очки, спускаясь затем вниз и собирая кофту младшего в складки; прикосновение прохладных пальцев к разгорячëнной коже заставляет Чонгука едва заметно подпрыгнуть. Он цепляется за плечи старшего в попытке унять дрожь, прокатившуюся от макушки до пят, и утыкается носом в ключицы Тэхëна, когда тот щиплет его за талию. В этот жест Тэхён вкладывает всю свою любовь вперемешку с массой иных чувств, которые Чонгук заставляет его испытывать. Младший щекочуще-медленно ведëт носом по тэхëновой шее и подбородку, упираясь в кончик чужого носа; Тэхён дышит сдавленно, точно отвоëвывая каждый глоток воздуха у незримой силы, которая пытается его отторгнуть. Наконец их губы соприкасаются, и в первые секунды они ещё не играют в сумасшедшую игру «кто кого». Глубокий же поцелуй в их нарративе – поле битвы, возможность «высказать» то, что нельзя облечь в слова. Чонгук идёт на опережение и вторгается в тэхëнов рот, кончик его языка жадно скользит по поверхности языка Тэхëна. Тот сковывает его талию своими бессовестно длинными руками, прижимает плотнее, давая понять, насколько тесно сейчас в его штанах. Без всякого стеснения Чонгук трахает чужой рот так, будто от этого зависит его дальнейшая жизнь; ответом ему служит усиливающаяся на боках мёртвая хватка. Глухие постанывания наполняют комнату до краëв, Чонгук дразнится, лениво поигрывая с тэхëновым членом сквозь ткань брюк. Вот-вот он вжикнет молнией, приспустит трусы так, чтобы виднелась лишь головка, и примется нарочито медленно посасывать её; Тэхён мгновенно потеряет остатки разума, но позволит Чонгуку сделать всё так, как тому заблагорассудится. Затем они поменяются местами, и всё увенчается поистине фееричным сексом... – Гав! – требовательно раздаётся снизу, и магия момента необратимо рушится. Не проходит секунды, как парни нехотя отрываются друг от друга, поочерёдно испуская вздох сожаления. – Сегодня же закажем автоматическую кормушку, – хихикает Чонгук аккурат в губы Тэхёна, чмокает его туда же и неспешно сползает. В досаде Тэхён тянется к телефону, дабы приобрести умное устройство – с его появлением у пса не останется законных оснований отвлекать хозяев от важных дел. *** Проблема Чонгука заключается не только в том, что он не умеет спорить, но и в том, что его запросто можно взять «на слабо». Порой он жалел о содеянном, но в моменте никогда не отдавал себе отчёта в том, на что подписывается. Его Внутренний Взрослый засыпает беспробудным сном, и на сцену в свете софитов выплывает Внутренний Ребёнок. Обычно это имеет место тогда, когда на язык Чонгука попадает хотя бы капля алкоголя. Тэхён научился извлекать из этого выгоду – безотказность Чонгука казалась ему самой крышесносной вещью. Вот и теперь Чонгук даёт зелёный свет очередной сумасбродной идее, которую Тэхён выуживает из своей не совсем трезвой головы. – Блять, – только и может выпалить он, когда спустя пару дней Чонгук предстаёт перед ним в костюме Пикачу. – Что? Не нравится? – надувает губы Чонгук, растекаясь по постели крупным жёлтым пятном. Тэхён придвигается и чутко всматривается в лицо напротив. Сгибает и разгибает ушки на капюшоне, а затем вовсе скидывает его с головы Чонгука. – Ты милый, – улыбается Тэхён, заглядывая в оленьи глаза и большим пальцем играя с чонгуковой ушной раковиной. Мочки ушей вспыхивают, как по команде, потому как Чонгук (всë ещë) не в состоянии побороть смущение, в которое ввергают его тэхëновы комплименты. В такие мгновения ему хочется верещать от восторга, потому что никакая похвала в мире не заменит ему «ты милый» от Тэхёна. – Иди ко мне, любовь, – ласково выдыхает Тэхён в чужое ухо, и в один миг Чонгук оказывается сверху, зажимая тэхëновы бока своими бёдрами. Изначально ленивый, их поцелуй в считанные секунды перерастает в глубокий и несдержанный. Руки Тэхёна скользят вверх-вниз, пока его Пикачу млеет в его объятиях, мечтая о большем, однако Тэхён, видимо, никуда не торопится. Наконец он решает освободить Чонгука от лишней ткани, но стоит ему сделать это, как его взору предстаёт кое-что крайне любопытное. За фасадом Пикачу всё это время скрывалась Сейлор Марс в школьной форме, и Тэхён не сразу соображает, что к чему. Вспомнив, что он сам вынудил Чонгука облачиться в это, хотя тот долго отнекивался, Тэхён хищнически склабится. Чонгук попросту слишком застенчив, дабы появиться сразу «при полном параде». Чёрный бант на груди, короткая юбка в складку и белоснежные чулки (даже не гольфы, Чонгук постарался) – Тэхён поедает глазами младшего, всего, с потрохами, приходя во всё большее возбуждение. Его невоздержанные руки гуляют по бёдрам, ныряют под юбку и принимаются сминать чужую задницу так, будто это тесто, которое нужно замесить. Чонгука слегка потряхивает, он не может дождаться, когда перед ним развернётся зрелище того, как его член, сантиметр за сантиметром, исчезнет во рту Тэхёна. По природе своей Чонгук был весьма нетерпелив, и склонность Тэхёна к затяжным прелюдиям являлась самой что ни на есть сладчайшей пыткой. В какой-то момент Чонгук лишается всего, кроме банта и чулок, а также здравого смысла, когда одна только головка пропадает во рту Тэхёна. Чонгук продвигается умеренно, плавно проскальзывая внутрь, ибо кончить за шестьдесят секунд будет как-то неинтересно (хотя ему это ничего не стоит). Тэхён же подливает масла в огонь, принимаясь массировать яйца, и в награду получает протяжный стон, возвещающий о скорой разрядке. Корни его волос болят от крепкого натяжения, тем не менее, это, по-видимому, одна из его любимых частей. И когда тело Чонгука бьётся в оргазменной судороге, Тэхён прикладывает немало усилий, чтобы не кончить самому. В следующую минуту он опрокидывает Чонгука на спину, придавливая всем своим весом, и хаотично целует. Тот сгибает ногу и коленом надавливает на колом стоящий член, ощущая, как новая волна возбуждения прокатывается с головы до пят. В нетерпении он подаётся вперёд, насаживаясь на два пальца, его заунывный скулëж и раздвинутые ноги в чулках вызывают у Тэхёна повышение слюноотделения. У них есть ночи, когда они занимаются именно любовью, а есть такие, когда хочется чего-то более плотского; грубого животного траха, выражаясь обывательским языком. Поэтому, натянув защиту, Тэхён приказывает Чонгуку лечь на бок, и, пристроившись сзади, резко входит без церемоний. И хотя в первые секунды он вторгается лишь наполовину, Чонгук чувствует себя сплошь заполненным. Когда в скором времени Тэхён, обхватив рукой чонгуков живот, толкается на всю, наращивая дикий темп, Чонгук теряет представление о пространстве и времени. В его ухо льётся дивная мелодия отрывистых басовитых стонов, он укладывает ладонь на руку Тэхёна и в блаженстве прикрывает веки. Всё это великолепие длится некоторое время, пока Тэхён не переворачивает их так, что Чонгук восседает сверху, седлая чужой член. За миг до этого Тэхён шепнул что-то неразборчивое в чонгуково ухо и укусил его за мочку, что служило сигналом того, что должна произойти смена позиций. Чонгуку в особенности импонировала эта поза, так как он любил находиться под прицелом подëрнутых туманом глаз, которые вылавливают лишь его силуэт. Ему чертовски нравилось, как Тэхён впивается ногтями в его половинки, или поощряет двигаться стремительнее, располагая ладони на его талии. При этом Чонгуку никогда не дозволялось прикасаться к себе до тех пор, пока Тэхён не даст добро. Когда это происходило, Чонгук накрывал своей рукой ладонь Тэхёна, которая вовсю орудовала на его члене, чуть прикрывал глаза и позволял потоку наслаждения унести себя в иное измерение. Тэхён издаёт по-звериному утробный рык и плотно стискивает Чонгука в объятиях, когда тот в сладостном забытьи тянется за поцелуем. После кульминации нет ничего слаще, чем припасть к родной груди, и в ожидании, когда обострённые чувства вновь улягутся, слушать стук любимого сердца. Чонгук чувствует, как его нежно гладят по волосам и спине, и зарывается носом в чужую шею – туда, где его всегда ждёт отдохновение. – Если я надену костюм бабочки, ты, наверное, сразу кончишь? – решается поддеть старшего Чонгук, когда, окончательно переведя дух, они в обнимку амурятся. – Хочешь проверить? Чонгук вжимает голову в плечи и с головой уходит под одеяло. Впрочем... его теперь ничего не спасёт.