Кошачья провокация

Первым звоночком становится ничто иное, как лукавая улыбка Жана в сторону переведенного новенького. Джереми не знает, звоночком к чему. Но чувствует приближающуюся катастрофу. Жан практически ничего не делает. Все так же привычно сидит в другом конце столовой, скучающе ковыряясь в запеканке, которую не умеет готовить, кажется, ни один повар в их университете. Черный, богато блестящий хвост лениво покачивается из стороны в сторону — тоже как всегда. И все же Джереми слишком хорошо выучил все звериные повадки Жана, чтобы с уверенностью сказать: несмотря на редкие взгляды, которые Жан бросает на собеседника, он более чем заинтересован в нем. И какого характера интерес — заинтригован узнать уже Джереми, наблюдающий, как кончик хвоста игриво подкручивается на каждом плавном взмахе. У них с Жаном договоренность, длящаяся чуть меньше года. Скоро годовщина, мысленно усмехается Джереми. Которую они, конечно, праздновать не будут. Их договоренность носит в себе сладость интимных прикосновений, выученных за это время чувствительных мест на телах друг друга, непринужденности в общении и легкости врученной им свободы во всем. Если бы кто-то спросил, Джереми сказал бы, что это похоже на свободные отношения. Они с Жаном никак это не называли и не связывали друг друга большим, чем смятые простыни, сигареты из одной пачки и короткие кивки головы при встрече в университете, но это похоже. Приятные знакомые с еще более приятными привилегиями. И он полностью понимает удобство этих отношений: как для кошачьей свободолюбивой натуры Жана, так и для собственной потребности в силу характера и не самого удачного опыта его родителей, ненавидящих друг друга в браке вот уже десять лет. Такой опыт он не хотел бы повторять лично. Серьезные отношения — практически всегда разрушающая вещь, с которой сложно и запарно справляться. Так или иначе, это определенно никак не связано с тем, что он все-таки делает себе пометку спросить у Жана о новеньком, когда Моро резко вскидывает на того блестящий взгляд и скалит маленькие клычки в довольной улыбке. Такой, какую Джереми получает, только когда соглашается лечь на лопатки и вытерпеть оттянутый оргазм, пока Жан объезжает его бедра, чувственно скручивая хвост в милую спиральку. Еда застревает в горле — и слава богу, потому что царапающий кашель и толчки пищевода, пытающегося вытолкнуть инородный объект, помогают остановить подступающее жгучее возбуждение от воспоминаний о разложенном на его постели Жане. Оно сулит откровенный стояк, как будто Джереми какой-то пубертатный подросток, у которого встает от любой пошлой мысли, и это не то, что нужно ему в университетской столовой. Лайла заботливо постукивает его по спине, пододвигая свой стакан с соком. С пробившимися на глаза слезами и глупой улыбкой Джереми благодарит ее коротким кивком. К счастью, мысли о Жане, улыбающемся какому-то первогодке, не преследуют его долго. Они оба оказываются в его постели вечером следующего дня. Жан сидит на краю кровати, ослабшими руками натягивая на стройные подтянутые бедра еле найденные боксеры, — о, Джереми совсем недавно обнаружил способ, как заставить Жана подольше оставаться обнаженным рядом с ним, и нагло им пользуется, забрасывая чужое белье каждый раз в дальние углы с особым удовольствием. Он сам все еще лежит на чуть влажной от пота постели, довольный тем, каким удовлетворенным выглядит Жан. Котик всегда уходит от Джереми удовлетворенным, без исключений, иначе их встречи закончились бы еще в первые месяцы. И все же сегодня Жан выглядит не только хорошенько оттраханным и получившим свою дозу удовольствия. Сегодня Жан излучает умиротворение и необъяснимое, но такое приятное спокойствие, что Джереми чувствует себя почти… дома. Как если бы это был дом Лайлы, у которой он проводит почти все свободное время, или детская площадка неподалеку от университета, на которую Джереми приходит время от времени, чтобы покачаться на качелях и поймать ласковый ветер жесткими волосами. Он гладит Жана по бедру подушечками пальцев, лаская сгиб, переходящий в тазовые косточки, пока Жан не прячет это место под эластичной тканью белья. Жаркие воспоминания о недавно пережитом оргазме сладко переплетаются между собой в голове, медленно стекаясь в пах щекотливым возбуждением. Джереми не переживает об этом, зная, что его рефрактерный период еще не закончился. Кроме того, Жан до сих пор здесь. Даже если Джереми удастся возбудиться так скоро, вряд ли этот сексуальный котик откажет ему в том, чтобы протянуть руку помощи или отдать на растерзание свой потрясающий услужливый рот. Джереми определенно хотел бы снова увидеть эти губы растянутыми вокруг члена и насаженными прямо по основание… Воспоминание о клыкастой улыбке, подаренной недавно какому-то незнакомцу в столовой, вырывает Джереми из марева возбуждения и похоти, расталкивая для себя место в его голове. Он хмурится, чувствуя, как повышенный градус резко опадает, вместе с тем лишая возможности скоро затвердеть и, соответственно, получить от Жана горловой. Ему это не нравится. Вообще. Джереми смог забыть о вчерашней ситуации только на время сна и пока вдавливал Жана в матрас, вытрахивая из него смущенное хныканье и что-то похожее на сладкое мурлыканье на особо глубоких толчках. Только тогда светлую голову не забивали мысли о каких-то незнакомых мальчиках, которым Жан так лукаво улыбается на обеденных переменах. Джереми кусает щеку изнутри, скользя по подтянутому телу задумчивым взглядом, после чего решает наконец утолить свое любопытство, стараясь сделать это как можно более непринужденно. — Жан. — Жан вопросительно мычит, отзываясь, и не прерывается, продолжая разминать украшенную метками Джереми шею. Джереми облизывается, подавляя желание подсчитать их количество. Сначала новичок. — Ты болтал вчера с кем-то в столовой. Кто это был? Жан шумно и устало выдыхает, заканчивая с шеей и расслабляясь. Изящный разворот плеч округляется, когда он горбится и отклоняется назад. Джереми сгибает ноги в коленях, подставляя их для Жана, и тот облокачивается на них. — Хочешь поговорить о посторонних сейчас? Честно, не очень. Они только что пережили ряд потрясающих оргазмов, и он не из тех, кто любит обсуждать третьих в постели. Но Джереми чувствует себя обязанным узнать об этом. А подходить к Жану в университете отдельно для того, чтобы задать такой вопрос, будет как-то слишком. Ровно как и спрашивать по переписке. Они почти не общаются в стенах университета, а интернет используют, когда нет возможности заняться сексом оффлайн, или для коротких вопросов по типу «когда?» и «во сколько?». — Не очень, — признается Джереми. И дополняет, чтобы повысить шанс того, что Жан не уйдет от темы: — Но мне любопытно. Взгляд, который бросает на него Жан, нечитаемый. Джереми сглатывает и выдерживает его, прикладывая усилие, чтобы выглядеть максимально расслабленным и почти незаинтересованным. Как выглядел бы человек, для которого ничего не изменится, каким бы ни был ответ. Вообще-то, так и есть. Джереми просто искренне любопытно. Из них двоих именно он — тот, кого можно постоянно видеть в компании нового знакомого. Жан нечасто впускает в свой круг общения новые лица, подходя к этому на редкость избирательно. Поэтому интерес Джереми более чем оправдан. Убеждая себя в этом, он едва не выдыхает, когда Жан отворачивает голову, прекращая высматривать что-то на его лице, и спокойно отвечает: — Кевин Дэй. Перевелся к нам недавно. Мы виделись несколько раз на соревнованиях. — На соревнованиях? — Джереми подбирается, сгибаясь немного неудобно, но так, чтобы быть поближе к Жану. Он вонзает в постель локоть и упирается ладонью в голову. Взгляд, которым осаждает его Жан, заставляет кровь вскипеть, а член — слабо дернуться. То, каким горячим становится Моро в эти моменты, делает с Джереми что-то необъяснимое, и он даже не подумает жаловаться. — Я был отличником, сколько себя помню, Джереми. Конечно, меня отправляли на все соревнования, на которых нужно было работать головой. Ах, точно. Его котик слишком умный для этого мира и заводит такие же умные знакомства. Джереми облизывается, чувствуя растекающееся тепло в груди. Кажется, гордость. О, он определенно был бы горд за Жана, добавь тот какое-нибудь новое достижение в свою копилочку и поделись этим с Джереми. Если бы только Жан делился. — Головой ты работаешь очень даже хорошо, согласен, — откровенно пошлит, довольствуясь тем, как Жан щурится. — Дурак, — бросает тот, и Джереми усмехается, сверкая крупными клыками. Улыбка слабо дрогает, когда Жан спрашивает следом: — Почему тебе интересно? Джереми прикусывает изнутри губу. И что ты хочешь услышать, Жан? «Потому что ты почти никому не улыбаешься, а тут появляется какой-то незнакомый мальчишка, выглядящий так, словно сошел с обложки журнала, и как откровенно потенциальный конкурент, и ты даришь ему улыбки»? Джереми мысленно чертыхается, выбрасывая это из своей головы. Нет сомнений, ему бы не хотелось заканчивать то, что у них происходит с Жаном, если тот вдруг найдет кого-то, для кого пожелает быть верным и преданным котиком. И нет ничего странного, что Джереми дорожит удовольствием, которое они получают от секса. Но ему, очевидно, стоит напомнить себе пару раз, что они друг другу ничего не обещали и в случае, — а это определенно когда-то случится, — когда Жан найдет себе кого-то, им придется закончить. Перестать заниматься охуительным сексом. Это никогда не было чем-то, что могло длиться долго. Они и так продержались немало. Честно, Джереми не стоит быть уверенным даже в том, что Жан не спит с кем-то еще, помимо него. Но он ни разу не видел на светлой коже ничьих отметок, кроме своих, и не чувствовал чужих запахов. Ничего, что натолкнуло бы на мысль, что Жан ходит по другим. Джереми и сам переспал с какой-то левой девчонкой только в начале зарождения их с Жаном маленькой связи. Уже тогда стало очевидно, что, пока у него есть Жан, ему не очень-то нужны какие-то дополнительные интрижки. На них приходится тратить уйму времени и сил каждый божий раз, а после нет никакой гарантии получить что-то действительно стоящее. Когда как в Жане он уверен. Джереми так и не находит ответа лучше, чем беспечно пожать плечами, на что Жан ничего не говорит, молча протягивая сигарету. Котик решает, что деревянная дверь в комнате достойна его взгляда больше, чем Джереми, и Нокс не спорит. Вторым звоночком оказываются сигареты. Вернее, отсутствие желания курить их после секса. Проходит не больше двух недель с момента, когда они разговаривали с Жаном о Кевине, и Джереми почти не возвращается к мыслям об этом. Почти — потому что Жан все еще продолжает общаться с новеньким и заинтересованно покручивать хвостом. До самого Кевина Джереми особо нет дела. Птичьи гибриды никогда не были в его вкусе, несмотря на то, что в остальном внешне тот недалеко ушел от Жана, а Жан — очень даже хорош для Джереми. Только потому, что Жан хорош для него больше, чем очень даже, он до сих пор и не отпустил мысль о Кевине: терять Жана и его безраздельное внимание не хочется все сильнее. Джереми кусает губы каждый раз, когда видит их, проходящих по коридорам университета вместе, и отгоняет от себя мысли о том, что очень скоро из-за Кевина Жан может прийти и легким взмахом руки разрушить то спокойствие, в которое Джереми погрузился благодаря ему за последний год. Несмотря на грозовую тучу, теперь стабильно нависающую над его головой и мешающую жить беззаботно, Джереми отказывается от сигарет, когда Жан протягивает ему одну. Их маленький ритуал после секса — разделять сигаретный дым на двоих, чтобы после зажевывать противный вкус конфетами и еще долго целоваться в тишине тяжелого дыхания и теплоте объятий. Почему-то курение сразу после секса кажется ему теперь чем-то неправильным. После секса с Жаном, конечно, — к другим, одноразовым, он остался бы по-прежнему безразличным. И осознание этого приходит спустя почти год, Джереми, серьезно? Он саркастично усмехается самому себе, надеясь, что странное наваждение уйдет. Однако… Ни в следующий раз, ни несколько раз после он не чувствует себя готовым впустить в легкие отравляющий никотин. Это глупо и необъяснимо. Жан снова предлагает ему сигарету, но после отказа только смиренно жмет плечами и закуривает в одиночку. Джереми хмурится, смотря на это. Внутри скребет что-то недовольное и неприятное. Что-то, что добавляет Джереми проблем, но все еще не достаточно побуждает вытянуть из изящных тонких пальцев сигарету и сделать затяжку. От конфет, которыми они закидываются после сигар, Джереми не отказывается, игнорируя то, что курил только Жан. Они слишком любят длительные и буквально сладкие поцелуи после секса, чтобы отказывать себе в таком удовольствии. Джереми удовлетворенно выдыхает, чувствуя привычный вес Жана на своих бедрах, когда тот седлает его, и с чувством сжимает упругие бедра, обернутые в соблазнительные черные подвязки. Ловко проскальзывая пальцами под резинку, он оттягивает одну, чтобы с глухим хлопком отпустить. Она шлепает по коже, срывая с опухших от поцелуев губ судорожный выдох, и Джереми ловит его собственными губами, сразу толкаясь языком в горячий рот и слизывая с влажного языка ягодный вкус конфеты. Жан тихо стонет, упираясь руками в его торс. Звук слаще, чем ягоды на языках. Хищно скалясь, Джереми мягко цепляет нижнюю губу клыками, оттягивая. Это выходит немного настойчивее, чем обычно. И определенно горячее, чем они ожидали. Но Жан покорно следует за его движением, облизываясь и касаясь кончиком языка его губ. Джереми взбудораженно порыкивает, чувствуя охватывающий тело жар. — Второй заход? — тепло выдыхает Жан, не открывая глаз. Неожиданно Джереми чувствует такую потребность в его взгляде, какую не испытывал никогда раньше. Эта необходимость на уровне жизненной и срочной. Чтобы серые глаза сейчас же устремились на него и смотрели, пока мир не поглотит глубокое и безусловное удовольствие. Чтобы Джереми упал на их дно и никогда не выбрался, окутанный серой пеленой, согретый теплотой не только слышимой, но и ощущаемой. Жан послушно следует за желаниями Джереми даже сейчас, когда его не просят и не дают ни единого намека. Он поднимает на Джереми ожидающий взгляд, впервые за последние несколько недель спрашивая вслух, все ли хорошо. Джереми вглядывается в пасмурное небо чужих радужек и знает наверняка, что причина не в этом, но все же оправдывает нежелание возвращаться к сигаретному дыму своим удовольствием видеть этот дым в глазах Жана. Туман, окутывающий и баюкающий, дарящий то спокойствие, до которого он, оказывается, стал ужасно жадным, притягивает к себе, зовет войти и заблудиться в нем. Забыться. Забыть обо всем. Второй раз Джереми берет Жана на спине, заставляя смотреть на него, глаза в глаза, пока он доводит его до крупной дрожи и разъезжающихся ног.

***

Есть все-таки что-то странное и непонятное в том, как Жан каждый раз торопится уйти из дома Джереми, стоит только конечностям обрести чувствительность, а конфетам на языках растаять. После всех их маленьких традиций, после того, как они заканчивают совсем, без намека на продолжение, Жан исчезает из пространства Джереми так же легко и быстро, как в нем появляется. Раньше это не слишком волновало его. В конце концов, Джереми сам не стремился задерживать своих пассий у себя. Теперь это занимает место в голове и не собирается исчезать. Говоря совсем честно, Джереми почти и не приводил пассий к себе домой. Просто с Жаном у них… стабильно. Насколько могут быть стабильными неназванные свободные отношения. И принимать Жана у себя стало простой и привычной вещью. Это было удобно как минимум по двум причинам: его дом ближе от университета, чем дом Жана; родители Джереми почти не появлялись, разъезжая по командировкам и отпускам. Джереми видел в этом также уйму других плюсов, поэтому быстро принял тот факт, что Жан будет гостем в его спальне, когда они собираются потрахаться. Приняв факт, он больше не имел никаких мыслей на этот счет. Сейчас же Джереми очевидно слишком много думает в общем и целом, чтобы не подумать об этом тоже. Что становится третьим звоночком. Джереми ни разу не подгонял Жана, как-то было с предыдущими партнерами. Жан сам для себя решил, что лучшим вариантом будет собирать манатки и исчезать сразу после всего, что происходит в спальне Джереми. В один момент Джереми поймал себя на неутешительном выводе, что в итоге он стал тем, кого не приводят к себе домой для перепихонов. Сколько раз он был у Жана? Два? Три? Нет, точно не три. Получается, дважды. И это за весь год, в течение которого они стабильно трахались по несколько раз на неделе. Он просто задумывается о том, чтобы… ну, не торопить Жана? Несмотря на то, что никогда не торопил. Джереми пытается придумать что-то такое, что могло бы удержать шустрого кота в его доме, и… ах, черт, он просто предлагает посмотреть фильм после того, как они заканчивают кувыркаться. Он не самый умный и гениальный в этой комнате, ладно? За оригинальность здесь отвечает Жан, так что Джереми имеет право утешать себя тем, что это могло быть не самым тупым, что он вообще мог придумать. И все же Жан очевидно в недоумении. — Фильм? — Моро замирает с одеждой в руках, которую привычно собирал по комнате, прежде чем натянуть ее на себя со скоростью света и улизнуть. Джереми неловко кивает. — Какой фильм?.. Ох, блять. А вот об этом он не подумал. Но если Жан спросил, то это определенно что-то значит, да? Как минимум то, что, если Джереми не облажается в выборе фильма, то Жан согласится остаться, верно? Он поступает еще проще. — А какой бы ты хотел посмотреть? — Это твоя идея, — отбивает Жан. Ну блять, Жан. — У меня есть подписки на несколько онлайн-кинотеатров. Мы можем включить большую часть фильмов, которые есть в мире, — настаивает Джереми, с удовольствием наблюдая, как суетившийся до этого Жан присаживается обратно на край постели с одеждой в объятиях. Он все еще может сдернуть в любой момент, но пока выбирает остаться здесь и задуматься над предложением. Джереми едва сдерживает себя от того, чтобы забить хвостом по постели, поражаясь тому, как на него влияет простая мысль провести с Жаном немного больше времени, чем они уже привыкли. — Есть кое-что, что я хотел бы посмотреть, — наконец произносит Жан спустя вечность, испытав терпение Джереми на прочность. Если бы он посмотрел на часы, то увидел бы, что прошло десять секунд, но то, каким неловким выглядит Жан, звуча необыкновенно робко в сравнении со своим обыденным самоуверенным спокойствием, в стократ интереснее. — Конечно. Давай найдем, — бордо выпаливает Джереми и тянется за заброшенным под кровать пультом, игнорируя ноющее тело, уставшее от двух длительных заходов жаркого секса. Он щелкает кнопку включения на пульте и хлопает рядом с собой по подушке, поправляя такую же лежащую около него. Приглашает Жана прилечь рядом. Жан неторопливо, будто не желая расставаться с одеждой, хотя буквально сидит полуголый, отпускает ее лишь после приглашающего жеста Джереми. Двигается ближе, аккуратно устраиваясь на соседней подушке, и Джереми закидывает руку ему на плечи, делая это быстро, чтобы не успеть передумать, и как можно более невозмутимо, чтобы не запалить наблюдательному коту собственное волнение. Ему непонятны тот трепет и переживание, которые бурлят в груди. Еще час назад он насаживал Жана на свой член за эти самые плечи, а теперь волнуется о том, не слишком ли нарушает границы. Чувство приятное и сладкое, только поэтому Джереми принимает его, обещая себе разобраться с ним позже. На удивление и в то же время неудивительно — Жан выбирает что-то романтическое. Он подбирает длинные ноги под себя, подтягивая и обнимая коленки, и так и не скидывает руку Джереми с плеч. Джереми, признаться, уделяет этому гораздо больше времени, чем фильму. Хотя тот оказывается неплох. Он почти с детским любопытством отслеживает каждую эмоцию Жана, каждую его реакцию на события, происходящие в фильме, и на фразы, произносимые героями. Особенно на провокационные или… романтические. Фильм снят на славу, звучит очень красиво и выглядит так же. Джереми невольно отмечает, что не ждал от Жана чего-то иного. Это должно было быть чем-то таким же откровенным, красивым и глубоким, как сам Жан. Джереми позабавлено думает, что даже отыскать фильм в поисковике было настолько же сложно, насколько неприступным кажется Моро — всегда собранный, спокойный и холодный на вид. Отстраненный, незаметный. Не посмотревший на Джереми ни разу за полтора часа, в то время как Нокс пялился на него большую часть времени и был слишком очевидным в своем наблюдении. К сожалению Джереми, как только фильм заканчивается, Жан коротко благодарит и исчезает быстро, как и всегда, оставляя противное послевкусие незавершенности. Стоя посреди опустевшей спальни и хмурясь, Джереми понимает, что успел только подумать о том, чтобы предложить Жану перекусить, и в следующий раз придется думать сразу вслух, чтобы успеть за кошачьей прыткостью.

***

— Выглядишь недовольным. — А? Джереми оборачивается на подошедшую Лайлу и расслабляется. Он здоровается с неловкой улыбкой и двигает поднос, чтобы Лайла смогла расположиться рядом, а потом снова оборачивается, наблюдая за мило беседующими Кевином и Жаном. Лайла прослеживает его взгляд, ненадолго оборачиваясь следом, и Джереми приходится с тяжелым вздохом уткнуться в свою тарелку, чтобы не запалиться и не прослыть сталкером. — Джереми? — пытаясь заглянуть Джереми в лицо, Лайла мягко наклоняется, прекращая мешать салат. Джереми не чувствует себя тем, кто сможет сейчас поддержать светскую беседу. — Мм? Салат в его тарелке выглядит немного помятым и откровенно жалким, когда как основное блюдо — вовсе нетронутым. Кому захочется есть грустную еду? Своей тоски людям в жизни не хватает? — Все в порядке? — взволнованно щебечет подруга. Джереми вздыхает, откладывая вилку. Аппетит совсем пропадает. — Не знаю. Этот новенький, Кевин, — он морщится и тянется за стаканом с соком, чтобы запить его имя. — Он не отлипает от Жана почти месяц. — Тебе это не нравится? — аккуратно спрашивает Лайла. Бросив на нее хмурый взгляд, Джереми признается. — Это… непривычно. То, что Жан общается с кем-то, кто не книги или конспекты. — Или ты. Он резко выдыхает и щурится, услышав в ее голосе озорной хитрый тон. — И что это должно значить? Вообще-то, он не настолько глупый, чтобы не понимать, к чему она сказала то, что сказала. Но практически каждый в его кругу общения знает, насколько он не любит затрагивать тему отношений, любви и всякой серьезной штуки по типу: «долго и счастливо». Лайла одна из близких его подруг, и уж она-то вряд ли забыла о том, что у Джереми аллергия на такие разговоры. Он пристально высматривает в ней зарождающуюся попытку обсудить то, что могло бы тревожить его, по ее мнению, и посылает невербальное предупреждение этого не делать. Лайла поджимает губы, сдаваясь под прицелом его глаз, и нанизывает на вилку огурец. Они сидят в молчании некоторое время, прежде чем Джереми снова обернется, высматривая Жана, а Лайла подаст голос: — Нет ничего плохого в том, что ты нашел кого-то, кем дорожишь больше, чем просто другом. И в этом сочувствующем признании есть что-то, из-за чего у Джереми перехватывает дыхание, а в груди стягивается волнение. Он видит, как Кевин берет два подноса — свой и Жана, чтобы сдать их, а Жан тем временем неторопливо покачивает хвостом. Словно ощутив на себе чей-то пристальный взгляд, Моро оборачивается, оглядывая столовую, и внезапно для них обоих напарывается на Джереми. Они вместе замирают, обмениваясь разлетевшимися мыслями. У Джереми в голове откровенное запустение от образовавшейся черной дыры. Ему кажется, что у Жана тоже. Тот наклоняет голову вбок, безмолвно спрашивая, в чем дело, и Джереми не понимает, почему, сидя на месте, Жан оказывается к нему так близко. А потом обнаруживает себя стоящим возле его стола. Джереми глупо хлопает глазами, получая не менее растерянный хлопок ресницами в ответ. Пушистые, густые реснички, умильно выцветшие на концах, почти белые там, из-за чего выглядят меньше, чем есть на самом деле. Острое желание провести по их кончикам подушечкой большого пальца охватывает его так сильно, что ноют кисти. — Джереми?.. — зовет Жан. Мурчащее и безмерно мягкое «Реми», которое может быть только у Жана, делает Джереми настолько слабым, что подгибаются колени. Горячая волна возбуждения прокатывается под кожей, припекая в щеках и животе, хотя они занимались сексом всего пару дней назад. На лице расцветает улыбка и… Ладно. Ладно, черт возьми. Жан не должен влиять на Джереми так. Но Жан влияет. И Джереми достаточно смел и недостаточно погряз в отрицании своих триггеров, чтобы признать это. Кажется, это может стать проблемой. — Привет, — глупо улыбаясь, произносит Джереми и слышит себя со стороны — как инстинктивное звериное рычание вырывается наружу, отзываясь на мурчание Жана. Это уже стало проблемой. Жан тоже слышит. Не знай Джереми его без пяти минут год, он не увидел бы, как кончики маленьких клыков незаметно прижимаются к нижней губе, прикусывая нежную кожу. Бледные щеки заливаются мягким розовым цветом и… О. Черт. Кажется, Жан так же близок к тому, чтобы понять, что что-то происходит. Ах да. Жан у него ведь умный мальчик. Было бы странно, не обрати он внимания на их взбудораженное состояние. — Ты что-то хотел? Хороший вопрос. А что Джереми здесь делает? Только что он сидел с Лайлой, она говорила ему о том, что он дорожит Жаном, а потом он оказывается прямо перед ним — таким же открытым и очевидным, каким был все это время с недавних пор. Что он хотел? — Поужинаем сегодня после пар? — Что ж, примитивно, но не глупо. Жан молча переводит взгляд с одного его карего глаза на другой, выискивая для себя какой-то ответ или что-то, что помогло бы дать собственный. Маленькая складка залегает меж темных бровей, но Джереми видит, как подрагивают пушистые мглистые уши в волосах, из-за чего эмоция легко угадывается — Жан растерян и заинтригован, а не недоволен или вроде того. Пушистый хвост за его спиной скручивается в упругое кольцо на конце, и Джереми изо всех сил старается выглядеть не слишком довольным от того, насколько Жан такой же очевидный рядом с ним. — Я не могу сегодня, — с непонятным сомнением говорит Жан, будто не уверен в том, действительно ли он не может. Противное чувство, царапнувшее в груди, недовольно отказом. Но прежде чем Джереми пытается снова, сбоку раздается любопытное: — Жан? Они оба поворачиваются на Кевина, заинтересованно переводящего взгляд с одного парня на другого. Джереми ловит чужое внимание даже на своем хвосте пару раз, но не прикладывает никаких усилий, чтобы скрыть то, насколько он рад и удовлетворен общением с Жаном. Внутренний голос нашептывает ему поступить еще ярче и прямолинейней — задрать хвост выше, продемонстрировать свою заинтересованность в одном конкретном коте и то, что Джереми претендует. Но хвост действительно дергается выше, и это окатывает его словно ушатом ледяной воды. Нет. Нет. Он не будет этого делать. Жан волен выбирать все, что хочет, и действовать, как хочет. Желать того, кого захочет. Никто не смеет претендовать на него, заявлять какие-то права и пытаться присвоить. Это дико. Они гибриды, а не безмозглые животные, чтобы позволять себе такое. Он кусает губы, скомкано кивая Кевину в качестве приветствия. Тот снова переводит взгляд на Жана, и Джереми вместе с ним, когда видит, как Жан встает, собираясь уходить с Кевином. О нет. Нет-нет-нет, Джереми еще не получил ответ. Ужин. Что насчет ужина? — Жан, — он пытается звучать мягко, но выходит все равно настойчиво. — Буду ждать в кабинете, — внезапно бросает Кевин и огибает их, уходя, оставляя Жана на Джереми без необходимости спешить за ним. Жан не врал о том, что Кевин тоже умный мальчик. Джереми расслабляется, впервые чувствуя нечто отдаленно похожее на благодарность по отношению к Кевину, и ловит все внимание Жана, сосредотачивая его на себе. «Так-то лучше» Удовлетворенно продолжает шептать эгоистичное желание безраздельно владеть интересом Жана. Джереми все еще чувствует в этом что-то неправильное, близкое к тому, как если бы он претендовал. Но удовольствие слишком сильное, а Жан стоит прямо перед ним, чтобы он отвлекался на дурные мысли еще больше. — Я могу завтра. После пар, — соглашается Жан, потратив мгновение на раздумье о чем-то. Понимание того, что Жан принял предложение Джереми поужинать вместе, заставляет его снова засиять, как начищенную тарелку. Он расплывается в улыбке, не удерживая ее из-за щекотливого чувства под ребрами. Это будет первый их раз, когда они собираются просто хорошо провести время, не задавшись целью потрахаться в итоге. Джереми обязан выбрать лучшее место для ужина. Не слишком далеко от университета, не слишком помпезно и чтобы не какая-то забегаловка. Что-то утонченное, красивое, со вкусом. Что-то такое, что идеально подходило бы Жану… О, черт, это оказалось гораздо более волнительным, чем Джереми мог себе представить. — О-отлично! Тогда я буду ждать тебя у ворот, хорошо? Возле парковки? — Джереми готов встретить его где угодно, на самом деле. Просто сомневается, что не покажет себя еще большим дураком, если вызовется встречать где-нибудь у аудитории, или что не споткнется, пока будет спускаться по лестнице с крыльца университета. Поцеловаться с асфальтом, когда рядом идет тот, с кем Джереми предпочел бы целоваться — фиаско, к которому он не готов. Жан соглашается и на это, после чего Джереми, внезапно осознавший, что у них есть еще время, чтобы дойти до его аудитории, так как Жана, наконец, не пасет какой-нибудь Кевин, предлагает проводить его до кабинета. В этот раз он, однако, получает отказ. Бросив взгляд в сторону, в которой до этого Джереми сидел вместе с Лайлой, Жан опускает уши, прижимая их к голове, и отчего-то очаровательно краснеет, произнося: — Ненужно, — он метко стреляет глазами в Джереми, выбив из него весь кислород и, кажется, проделав дыру в груди, и бросает: — До завтра. Джереми находит нужный ресторан за час в тот же вечер. Лайла нагоняет его как раз тогда, когда Джереми стремительно шурует по коридорам на выход из университета следующим днем. Под кожей все зудит от предвкушения и волнения. В мыслях с самого утра крутится назойливое: «Это похоже на свидание. Это свидание. Это не оно, но как же похоже. У нас с Жаном будет что-то похожее на свидание. Свидание». Только потянув Джереми за рукав толстовки, Лайле удается привлечь его внимание. Джереми тормозит всего на мгновение, так резко дергая головой в ее сторону, что шея недовольно хрустит. Он хлопает глазами, ожидая слов, ради которых его остановили, но Лайла, не останавливаясь, продолжает идти, и Джереми тоже не задерживается. Его ждет парковка. Машина, путь до ресторана, определенно вкусная еда и, господи, самая лучшая компания из всех возможных. Нет, у Джереми есть много знакомых, с которыми ему нравится проводить время, и каждого можно выделить чем-то особым. Но Жан? Это впервые, когда они поднимают их отношения с горизонтальной плоскости в вертикальную. Что-то новое. А новое всегда хорошо, верно? — Я видела вас вчера. Тебя в особенности, — лукаво щурится Лайла, перебирая двумя девичьими шажками на один шаг Джереми, еще больше походя на птичку сейчас, кем она и так является. — Конечно. Мы же виделись с тобой. Прямо в столовой, — легко отбивает Джереми. Ему едва удается думать о чем-то, кроме бурлящего приятного чувства ожидания, мечущегося в животе и взволнованно заполняющего голову мыслями о Жане. — Ты знаешь, о чем я, — отмахивается Лайла, не воспринимая его ответ всерьез. Она поправляет учебную сумку на плече, огибая пару студентов, попадающихся на пути, а после аккуратно, но игриво мурлычет, будто она кошка, а не птичка: — Ты пытался предъявить на Жана права. Джереми резко тормозит. Кто-то позади них, тоже торопящийся к выходу из университета, нечленораздельно ворчит и обходит их. Возобновляя шаг, Джереми бросает на Лайлу крайне недовольный взгляд. Недовольный и совершенно оправданный. — Я никогда этого не сделаю. Ты знаешь. К чему она вообще завела этот разговор? Ей хорошо известно, почему он отказывается даже от мыслей об этом. Поганые воспоминания не достаточно сильны, чтобы перекрыть то приятное и будоражащее возбуждение, кипящее в нем, но он все равно посылает Лайле тот самый взгляд, граничащий с острым и желающим заткнуть. Чтобы поняла наверняка. Чтобы не подбегала больше к нему в коридоре университета и не заводила варварские разговоры прямо перед почти-свиданием Джереми. Она тяжело вздыхает. К неудовольствию Джереми, тема почему-то не оказывается закрытой. — Ты ни разу не говорил, почему так избегаешь этого. Разве? Глупости. Джереми говорил. Тонко и коротко, потому что не хотел обсуждать такие очевидные вещи. Он предпочитает разговаривать о чем-то приятном и хорошем и избегать мерзопакостные темы, если есть возможность. — Говорил. Это дико. По-звериному. А мы разумные существа, понимаешь? — Тяжелая входная дверь выпускает его из здания, и он придерживает ее для Лайлы, чтобы не зашибла пташку. — Тебе не нравятся животные повадки? — настаивает она, шмыгнув в проем двери. — Да. Это ужасно. — Даже когда это Жан? Джереми спотыкается на лестнице и действительно едва не слетает с университетского крыльца. Память подло подкидывает однажды брошенную кем-то фразу о том, что нужно быть осторожным со своими мыслями, всегда стремящимися воплотиться в жизнь, и он шипит, потирая подвернутую лодыжку. Лайла обеспокоенно крутится рядом, доставая из сумки мазь и спрашивая, все ли в порядке. Все в порядке. Боже, у нее в сумке сколько вещей вообще? Она закупалась в косом переулке, что ли? Из какой бездонной ямы она достала мазь от ушибов, черт возьми? Ходить может, на свидание придет — значит, все в порядке. Нога немного пульсирует, но это ничего. Главное перед Жаном так не облажаться. Они почти подходят к воротам, ведущим на парковку, когда Лайла решается повторить вопрос, явно игнорируя знаки вселенной о том, что тема не самая лучшая для обсуждения. Джереми не удивится, если споткнется еще раз на ровном месте или подавится воздухом, когда вздохнет. — Разве тебе не нравится, когда Жан проявляет свою природу? Выражает свою… нечеловеческую сущность? — ее голос звучит мягко и аккуратно. Почти робко. И это… Ладно. Негодование затихает, вылетая из груди вместе с тяжелым выдохом. Джереми утыкается взглядом в носки насыщенно-красных конверсов, кусая губы. Ему нравится. Очень нравится. То, как Жан мурчит его имя, делая его таким мягким и красивым, как никогда. То, как подергивает ушками или хвостом, общаясь невербально и интригующе. Джереми каждый раз предполагает, насколько верно расшифровывает язык его тела, насколько хороша интуиция, подсказывающая ему все эти вещи, происходящие с Жаном, все его сиюминутные желания. Эта маленькая игра ни разу ему не надоедала, искренне увлекая. Иногда от того, каким сексуально диким и несдержанным Жан становится, у Джереми кружится голова. Приятно кружится. Жан выпускает когти в моменты переполняющей страсти и сильного возбуждения. И если первое время Джереми честно терялся, видя порванные наволочку и простынь, то после, замечая прорезанные полосы и дырочки в ткани, чувствовал лишь глубокое удовлетворение. Он был доволен собой. Потому что разодранная ткань означала, что Жан не мог оставаться разумным и контролирующим себя, насколько хорошо ему было, насколько хорошо ему сделал Джереми, доведя до исступления и проведя по грани. А как Жан выгибается и задирает хвост, обнажаясь и красуясь для Джереми, когда берет инициативу на себя? Как ложится на живот и вскидывает бедра, нетерпеливо заглядывая за плечо и ожидая, когда Джереми прикоснется к нему. Джереми видел подобное только у кошек по весне. У течных, жаждущих вязки кошек. Жан делал так всего несколько раз, но в каждый из них Джереми чувствовал, как что-то темное и жаркое ворочается внутри, толкая на очень, очень грязные и дикие вещи. Если Жан повторит это однажды снова, Джереми не сможет пообещать, что не зароется лицом под кошачий пушистый хвост и не заставит Жана разодрать все его постельное белье из-за одного римминга. Возможно, после этого ему придется поменять даже матрас. Лайла, видящая слишком очевидный ответ в его потемневших глазах, не дожидается, когда тот скажет все это вслух, и неловко прокашливается. — Тогда почему ты не позволяешь этого себе? Ты не думал, что кому-то это может нравиться — то, как ты проявляешь себя? — Они останавливаются возле ворот, ведущих на небольшую открытую парковку, где стоит машина Джереми. Лайла добивает его коротким и метким: — Это может нравиться Жану. — Не говори такое. Ты не знаешь наверняка, — протестует Джереми относительно Жана, но признается самому себе, что нечестно будет пойти против всего остального. У всех разные вкусы, даже если он, ам, не понимает их. Он просто… ему сложно принять это. Тот факт, что кому-то такое интересно и даже приятно. Когда проходила вся эта звериная социализация, Джереми был в глубокой стадии отрицания, в то время как остальные практически сделали из своей животной ипостаси глупый и варварский культ. Поддаться звериным повадкам или, не дай боже, отдаться ипостаси и вести себя как неразумное зверье. Это привлекательно? Романтично? Это заводит? Отец делал много разных вещей, прикрываясь звериной сущностью. Много нехороших вещей. Мать делала не меньше. Да весь мир помешан на том, чтобы сбросить ответственность на якобы неподвластное состояние, вместо того, чтобы работать головой и управлять собственной жизнью. Собственными поступками. Джереми не понимает этого и понимать не хочет. У него своя голова на плечах — с человеческим, а не куриным мозгом. Даже если проявляющаяся кошачья натура Жана и правда заставляет его слабеть в коленях, то это значит только то, что Жан исключительный и Джереми повезло иметь с ним дело. Он просто… Ему нужно подумать об этом. Он замечает приближающегося Жана как раз тогда, когда мысли начинают захламляться и путаться. И присутствие Жана делает все лучше. Один вид Жана делает все лучше. Голова освобождается от темных, давящих идей, тело невольно расслабляется, будто это нормально — иметь интуитивный рефлекс чувствовать себя хорошо, когда Жан рядом. Тот выглядит не как обычно, явно принарядившись. И от осознания, что Жан прихорашивался для ужина с ним, остатки святости в Джереми стремительно летят прямиком в ад. Или это ад услужливо поднялся к нему, чтобы зажарить на костре все чистые помыслы, потому что Джереми чувствует, как огонь пылает у него под кожей. Щеки припекает, а в штанах становится туго. Нет, нет, господи. Как он собирается провести с этим целый вечер? Когда такой Жан будет рядом с ним все это время. Лайла тихо хмыкает и хлопает его по плечу, желая приятно провести вечер, а Джереми не может даже отвести взгляд от Жана, чтобы проводить ее. Черная кожанка поблескивает в солнечном свете, узкие брюки настолько в облипку, что прилегают, словно вторая кожа, подчеркивая стройные крепкие бедра, которые Джереми не раз закидывал себе на плечи. На покачивающемся позади хвосте мелькает серебряное кольцо, которое не должно идти Жану так хорошо и кружить голову так сильно — светлое украшение на фоне густого темного меха смотрится слишком выгодно, приковывая взгляд ко всему, что у Жана ниже пояса. Джереми видит даже подводку на лукавых глазах, когда Жан подходит ближе. Моро останавливается, только когда между ними едва остается пустое место, и, помедлив жалкое мгновение, наклоняется, чтобы оставить на щеке Джереми невесомый поцелуй. Жан хочет его смерти. Очевидно. — Привет, — тихо мурчит тот. Джереми перестает сомневаться в том, что болезненный стояк в штанах будет перманентным его состоянием на сегодня. — Привет, — ошалело сипит Джереми на выдохе. Он знает, что ему достался самый красивый и умный котик, но Жан в классической форменной жилетке, в которой Джереми привык его видеть, и Жан в берцах на крупной подошве — это не та разница, которую он когда-либо готов был познать. Жан теперь еще выше него, чем обычно, из-за чего Джереми невольно отслеживает, чтобы тот не ударился, когда усаживает его на переднее пассажирское, открыв для него дверь машины. Пушистые кончики ушей, похожих на беличьи, скользят по верхней раме, едва прикасаясь к металлу. Что-то подсказывает Джереми, что ему будет стоить огромных усилий не затащить сегодня Жана в постель. Почему он вообще решил отказаться от такого удовольствия, особенно когда Жан напрашивается ему в руки? Ах точно, он хотел доказать, что собеседник из него не менее интересный, чем какой-то новенький переведенный студент. Что он способен не только хорошо трахать, но и хорошо общаться. Очень хорошо. Он может заинтересовать Жана не хуже Кевина и закрыть эту потребность Моро сам. Почему же тогда язык приклеился к нёбу, а горло только сглатывает скопившуюся слюну, не выпуская никаких звуков? Жан мягко и неторопливо похлопывает хвостом по собственным бедрам, беззастенчиво разглядывая Джереми, нервно ведущего машину. Серые глаза скользят по телу и… да, ладно, Джереми тоже немного прихорашивался сегодня — пара украшений, новая бордовая рубашка, оттеняющая золото намеренно растрепанных волос. Ничего слишком необычного, верно? Жан рассматривает его совершенно открыто, и в любое другое время Джереми бы отпустил пару игривых фраз, ответил бы на откровенно жаждущий взгляд самодовольной ухмылкой, но в данный момент все, что он может — с силой сжать обеими руками руль и туго сглотнуть снова. Солнечный свет ярким лучом отражается от колец, ударяясь об потолок машины. Джереми боковым зрением видит, как Жан соскальзывает взглядом на его руки, на побелевшие от хватки костяшки, украшенные пятью кольцами, и в следующий момент с силой сводит бедра меж собой. Блядство. Они молчат, а напряжение, повисшее в маленьком пространстве салона, слишком явственно пропитано желанием. Если Джереми не сорвется за весь вечер, он будет иметь полное право называть себя героем. Дорога не занимает даже десяти минут, но и те давят на нервы и брюки в районе ширинки. Он пулей вылетает из салона, вдыхая свежий воздух и охлаждая себя. Безумие какое-то. Надо было Жану именно сегодня стать его бомбой замедленного действия, а? Лишь бы эта бомба не сработала. Джереми не хочет подорваться на мине и провалить то, ради чего все это устроил. Вряд ли он, конечно, будет слишком жалеть в случае провала, потому что взять такого Жана, привести этот горячий и сногсшибательный образ в полный беспорядок… Блять, нет. Держать себя в руках. Держать в руках. Он оказывается возле двери Жана с другой стороны машины быстрее, чем Жан успевает выйти сам. Тот только щелкнул ручкой, открыв дверцу, — Джереми перехватывает ее, раскрывая полностью, и протягивает ладонь. Жан смотрит на руку, а после на него — снизу вверх. Почти так же, как когда отсасывает ему, находясь на таком же уровне и с этими полными желания темными глазами. Ты озабоченный ублюдок, Джереми. Принимая заботу, Жан вкладывает свою руку в его и ровняется с ним. Тонкие пальцы мягко скользят по чувствительным подушечкам ладони, упираясь в пару колец и оттягивая их. Настолько намеренно и будоражаще, что у Джереми всерьез кружится голова. Он не понимает, что происходит и почему Жан столь настойчиво соблазнителен. Джереми слишком слаб перед ним, и они оба это хорошо знают. Так что, блять, происходит? Жан не дает никаких ответов на кричащий вопрошающий взгляд Джереми. Взмахивает хвостом, кончиком перед самым его носом, и направляется ко входу в ресторан. Джереми плетется следом за ним, как на привязи, очарованный и безвольный. Воспоминание, как разговаривать, возвращается к нему только тогда, когда они усаживаются за стол и официант подходит к ним с меню. И это… неплохо. Настолько, насколько может быть, когда Жан очевидно собирается прикончить его тем, как лукавая речь срывается с его губ, а ловкий язык становится острым и жалящим. Приятно жалящим. Джереми гребаный мазохист. — Рыбный ресторан? Серьезно? — голос пропитан насмешкой. Жан листает меню, но почти не отрывает взгляда от Джереми. — Он был недалеко от университета, и о нем оставляли много положительных отзывов. Я подумал, почему бы нет? — защищается Джереми, поглядывая на Жана исподлобья. — Как банально, — фыркает Жан. Если это должно было обидеть, Джереми все еще мазохист. То, как довольно, почти мурчаще звучит Жан, не делает ситуацию лучше. Вдруг Джереми понимает, что готов на множество других банальностей, если Жан будет выглядеть таким сладко удовлетворенным. Растянутые в улыбке губы, хитро прищуренные глаза, скользящий между губ кончик языка — Джереми привык видеть его таким в моменты близости. А Жан может выглядеть так и сидя за столом вместе с Джереми в рыбном ресторане, подстебывая и лукавя. Знание того, что Джереми делает ему приятно, не только заставляя кончать и выгибаться, а совершенно другими способами, разливается в теле теплом томительного удовольствия. Они заказывают блюда. Жан игриво и будто бы назло берёт одно из трех блюд во всем меню, содержащее не рыбу, а мясо. Джереми все-таки возвращается к своему амплуа самоуверенного сердцееда и включается в диалог, заранее подготовив темы для разговора. Озорно блестит глазами, когда Жан делает свой заказ. Оказывается, Жан очень любит сладкое, но его никогда не хватает на большие порции — может есть часто, но мало. Джереми предлагает взять один десерт на двоих. У Жана по средам пары с утра до ночи, потому что он не только историк, но и лингвист, поступил на направление с уклоном в языки. Привычное «занят» по средам обрастает для Джереми этими деталями, и, черт, Жан такой умный, умный, умный, что Джереми почти заводится и скованно ерзает на стуле, игнорируя неприятно зажатый одеждой член. Он даже не знал, что в их университете есть возможность получить двойной диплом. И что Жан перестроил свое факультативное расписание, сделав его плотнее в начале недели, чтобы встречаться с Джереми во второй половине. С Джереми, который свободно выбирал дисциплины, ориентируясь только на собственный интерес и удобство. Так эгоистично. Мысленно он делает пометку исправить это и выбрать своим приоритетом учебу Жана, а не встречи в любой момент, когда ему захочется. Жан ведь и правда прибегал по первому зову, ни разу не сказав ничего против, ни разу не пожаловавшись, что ему неудобно или он не успевает. Он и сейчас?.. — А сегодня ты?.. Тебе было удобно встретиться? — взволнованно спрашивает Джереми, переживая, что желание сводить Жана на свидание в ресторан стало очередной его личной прихотью, под которую Жан подстроился. Жан, у которого с таким загруженным графиком наверняка немерено домашки, а он успевает составить Джереми компанию в постели по несколько раз в неделю. Не донеся вилку до рта, Жан замирает и вскидывает острый взгляд, цепко очерчивая контуры его лица. Отняв от себя кусочек мяса, тот выпрямляется и, видимо, находит то, что искал во взгляде Джереми. Не получив ни насмешки, ни легкомысленного отношения, Джереми удается заметно расслабиться. Потому что это важно. Для них обоих. — Джереми, — Жан привлекает к себе внимание, даже если с него не сводят взгляда. Джереми концентрируется только на том, что Жан собирается сказать. — Тайм-менеджмент — не самая сложная вещь в моей жизни. Все, что я делаю — удобно для меня. Проникновенно и так настойчиво, не позволяя возражать. Джереми ни на секунду не сомневается в том, что Жан сказал, в его способностях. И это… все еще не убеждает расслабиться окончательно и отпустить ситуацию. Что-то в произнесенном неправильно. Джереми не может понять, что. Тот факт, что он ни разу не подумал облегчить Жану жизнь хотя бы там, где может, давит на плечи тяжелым грузом вины. — Ладно, — сдается, не находя нужных для Жана слов. Прежде чем тарелки пустеют, а в бокалах у них остается немного элегантного красного вина, Джереми узнает о Жане пару других вещей: например, то, что Жан предпочитает не занимать свою голову выбором одежды, походами по магазинам и тратой времени на моду, но с появлением в его жизни Джереми он единственный, кто заботится о своем внешнем виде — недопустимо, чтобы кто-то из членов семьи или знакомых узнал, что в шкафу у него выделена полка под кружевное белье, часть из которого Джереми уже видел. Самую малую часть, говорит Жан, и Джереми проглатывает отчаянный стон, впиваясь пальцами себе в колени, чтобы не вестись на чужое соблазнение. Жан принял это за игру? За издевательство над его выдержкой? Мстит за что-то? Черт возьми, порыв Джереми доказать свое место в жизни Жана, — большее, чем просто партнера по сексу, — сразу же обернулся против него. Знал бы Джереми, что планка будет с самого начала высокой, подготовился бы более тщательно. Гораздо тщательнее. Ни заинтересованно подергивающиеся ушки, ни повиливающий хвост, ни щурящийся взгляд Жана не исчезают из поля зрения Джереми в течение всего ужина. Он гипнотизирует серебряное кольцо на кончике кошачьего хвоста и почти поддается тому, чтобы завилять собственным, как собака. Которой он, блять, и является. Жан играет нечестно. Терпения не добавляет и отлучка Жана в туалет. Джереми не сводит взгляда с плотно обтянутых брюками бедер, с сочной задницы, когда Жан скрывается за поворотом в уборную, и заставляет себя сидеть на месте до тех пор, пока пальцы не побелеют от жесткой хватки на бедрах, а Жан не вернется за стол с озадаченным видом через двадцать минут. Жан ждал его двадцать минут. Это трагедия. У Джереми мог быть самый потрясающий секс в публичном месте. Их могли выгнать за непристойное поведение, выписать штраф и запрет на посещение этого банального рыбного ресторанчика, и им было бы весело от этого. Они ехали бы домой, разморенные потрясающим оргазмом, вкусной едой и приятно проведенным вместе временем. Если бы только Джереми не принял решение перешагнуть барьер мальчика для ебли. Даже если он был тем, кто устанавливал эти границы. Хотел ли Жан этих границ с самого начала? Или согласился, потому что его все устраивало, потому что был не против? Джереми считал, что такой формат отношений удобен для них обоих. Между прочим, он все еще так считает, но вероятность того, что у него отберут Жана просто потому, что Джереми не пропитал собой все сферы его жизни, потому что найдется кто-то, кто предложит Жану серьезную и крепкую связь, а не секс-партнерство без обязательств, вынуждает Джереми делать все те вещи, которые он делает и намерен продолжать делать. Джереми не отпустит Жана, даже не попытавшись сохранить то, что ему так нравится. Год. Целый год они были друг для друга. Очевидно, что Жан стоит того, чтобы постараться, верно? Джереми, наверное, тоже стоит того, чтобы не отказываться от него так легко. Он косится на Жана всю дорогу, пока подвозит его, и чем ближе он к дому Моро, тем крепче становится убеждение, что все-таки стоит, раз его не торопятся отшить. Сегодня они без секса, и, если Жан поймет, что Джереми ухаживает не для того, чтобы затащить в постель, это будет иметь последствия. Определенно будет. — Зайдешь? — настороженно и тихо спрашивает Жан, косясь на подпевающего радио Джереми, прячущего за пением волнение. Пару раз стукнув пальцами по рулю, Джереми отрицательно качает головой и клыкасто улыбается, стараясь не думать о том, что ему только что дали шанс оказаться в пространстве Жана в третий раз за все время. — Просто ужин, — Джереми смотрит так открыто и настойчиво, что становится понятно — совсем не просто. Не просто ужин, не просто Джереми отказывается от секса, не просто между ними виснет минутная тишина, в которую по радио мурчит любовную лирику какая-то знаменитая певица с вечно узнаваемыми в каждом чайнике песнями. Они оба, — Джереми и Жан, — думают о своем, принимают решения, скрытые друг от друга, и ожидают первого действия. У Джереми в голове невнятный шум, текст песни, играющей на фоне, и тихо перекликающиеся мысленные просьбы сделать выводы в его пользу. Чтобы Жан понял все верно и задумался над тем, как отшить Кевина и вернуть свое безраздельное внимание Джереми. В лучшем случае, конечно. Будет достаточно и того, что Жан увидит — Джереми готов идти на некоторые вещи, которые приведут их к немного большему, чем обыкновенное спаривание. Правда ли Джереми готов? О, нет. Ни капли. Совсем нет. Он до дрожи и приступа тошноты боится вступать в отношения, создавать что-то более серьезное, чем когда-либо у него было. Но выбирать между спокойствием в жизни испуганного мальчика, не способного поработать над собой вот уже сколько лет, и между тем, чтобы оставить Жана рядом, даже если это будет стоить ему вывернутого желудка и ничего в итоге у них не выйдет? Джереми умеет расставлять приоритеты. Особенно когда Жан смягчается под его взглядом и кивает, принимая намерение Джереми со всем тем неизвестным Жану багажом, который Джереми подготовил для него. Теплые губы оставляют на щеке Джереми поцелуй, прежде чем Жан скрывается за дверьми дома. Джереми не сдерживает импульсивно бьющего по сидению хвоста, и ему даже не стыдно за это.

***

— Ты не умеешь убивать взглядом, Джереми, — невзначай напоминает Лайла, не отрываясь от телефона и беспрерывно печатая сообщения новоприобретенной девушке. Джереми смотрит на то, как Жан на расстоянии десяти столовских столов указывает на что-то в книге, после импульсивно перелистывает несколько страниц, чтобы снова указать на что-то и перевести взгляд на Кевина. На Кевина. Опять на него. Снова Кевин. Они спорят. Так поглощённо и увлеченно, позабыв о еде и времени, отведенном на обед, что Джереми осознает боль от стиснутых челюстей, только когда клыки скрипят друг о дружку, отдаваясь в черепной коробке противным скрежетом. Это огромная проблема, которую нужно срочно решать. Неужели недавнего свидания не было достаточно, чтобы Жан увидел намерение Джереми стать ближе? Жан же умный мальчик, он не мог не. Или это такой ловкий способ продемонстрировать отказ? Жан не хочет становиться с ним чем-то большим, чем бы они ни были сейчас? Джереми мотает головой, не готовый принять этот исход. Не сейчас. Еще слишком рано, у него есть силы и идеи, как можно попытаться еще. Кевин и Жан сидят рядом, так преступно близко, почти без всякой дистанции, хотя Джереми знает, насколько важно личное пространство для Жана. Если дело не доходит до постели, Жан предпочитает сторониться лишних прикосновений, чужого внимания и контакта с теми, кого не выбрал сам. Выбрал ли Жан Кевина? Перестал ли Джереми быть важным для него после этого? «Хочешь поговорить о посторонних сейчас? Мы виделись несколько раз на соревнованиях», — настолько ли Кевин посторонний, насколько Жан пытался убедить его в этом? Собственные установки трещат, заставляя признать, что Джереми не хочет делиться. Ладно. Ладно, блять. Джереми не хочет. Он уже думал об этом, уже действует для того, чтобы ему не пришлось переступать через себя и делить Жана с кем-то. Он ни за что не станет претендовать на Жана, как того просит звериное нутро. Просто не умеет и не будет учиться делить Жана и его внимание. Провернет все гуманно. Ловкостью ума и смекалкой. Не как животное, не как позволяют себе все, кому не лень, в отношении других людей, а как личность, которой важна другая конкретная личность. «Но это единственный шанс убедить его в серьезности намерений», — противоречиво нашептывает внутренний голос, — «Единственный способ дать ему понять». «Наша сущность — территориальное животное, сынок», — всплывает в голове, когда смятение, недовольство и чувство собственничества начинают перерастать в гнев. Джереми ежится и отмахивается от голоса матери, воспоминанием резанувшего по ушам. Он не такой. Он не будет заявлять права на живых людей. Присваивать их или даже пытаться. Это отвратительно. Никакая природа не должна оправдывать ни его, ни кого-либо еще. Тем более когда это… Жан. Джереми ни за что не позволит ни себе, ни кому-то другому сковать свободолюбивого, своевольного Жана обязательствами. По крайней мере до тех пор, пока Жан не захочет этого сам. Лучше бы Жан захотел этого с Джереми. Почему нельзя сделать все проще и по-человечески? Они не могут просто продолжить быть теми, кто они есть? Двигаться по течению, продолжать проводить время вместе, сближаться естественным образом, пока не станет очевидно, что они — лучший вариант для того, чтобы оставаться единственными друг для друга? Джереми резко разворачивается на пятках и стремительно покидает столовую, не выдерживая смотреть на то, как Кевин двигается все ближе к Жану, якобы показывая что-то там в книге. Он уходит, не видя и не чувствуя обжигающего взгляда прищуренных кошачьих глаз, направленных ему в спину. Слишком занятый тем, чтобы заглушить зарождающийся в глотке рык. План Б — это перестроить свое расписание под график Жана и не отвлекать умного и озабоченного учебой мальчика в начале недели. Поступать так до тех пор, пока Жан не заметит новую попытку ухаживать за ним таким образом, учитывая их предыдущий разговор в ресторане. План должен был быть рабочим и действующим, если бы не скорость, с которой Кевин заполняет все свободное пространство Жана, атакуя выдержку Джереми хлеще, чем бедра Жана, обтянутые узкими брюками, из которых тот, кажется, решил больше никогда не вылезать после их свидания. Джереми проклинает любую мысль о том, что тот может одеваться так для Кевина, и уперто перекрывает ее воспоминанием о том, как Жан признавался, что, если бы не Джереми, он бы вообще не начал думать о гардеробе и стильных обновках. Жан хотел выглядеть лучше для него. Не для каких-то Кевинов, которых видели только на соревнованиях. Все кружевное белье, — малая часть, которую он видел, — все узкие брюки, кожанки, украшения на хвосте, пальцах и пушистых мейнкуновских ушах, все глубокие взгляды, полные желания и горячей жажды прикосновений, — все они для Джереми. Так что он почти не удивляется, когда находит себя едва не несущимся в сторону Жана, подвергнутый звериным инстинктам и личной жадности. Жан теперь в окружении двух парней, — откуда они, блять, появляются? Что за безумная прогрессия? — Кевина и какого-то рыжего коротышки. Когда Джереми приближается, то понимает, что не сильно превосходит того в росте, но плевать, окей? Все трое смотрят на него, и он собирается увести Жана у них из-под носа прямо сейчас. Немедленно. О чем бы они ни говорили, насколько бы важным ни был разговор, Джереми заберет Жана с собой и оставит тех двоих ни с чем. Только поймав взгляд Жана, стоя в границах его личного пространства и чувствуя напряжение, повисшее между этими тремя, Джереми осознает простую вещь — Жан может не разделять его мнения. Джереми может оказаться для него недостаточно весомым и важным, чтобы прервать разговор и пойти с ним, не намеренным даже объяснить причины своей срочности. Жан сделает выбор не в его пользу и будет совершенно прав. Джереми в полной заднице. Черный хвост нервно и резко дергается — Джереми видит это движение на периферии. Кошачьи, — по правде почти беличьи, — ушки оборонительно отодвигаются назад. На кого Жан реагирует так? На него? Из-за того, что прервал их? Чужие взгляды, — пронзительный голубой и выжидающий зеленый, — не сходят с Джереми, упрямо впиваясь все глубже и глубже, словно пытаются вспороть кожу и забраться под слои мышц. Джереми, в общем-то, безразличен каждый из них, потому что он здесь ради туманного и пасмурного, ради глаз Жана, которые стреляют в сторону Кевина и незнакомого парня, чтобы следующим выстрелом пустить короткое и бескомпромиссное: — Потом. Жан едва заметно скользит пальцами по мизинчику Джереми, берет его в захват и все равно остается замеченным, потому что тянет за собой и их руки натягиваются следом, сцепленные в маленькой точке. Это такое хрупкое с виду пересечение их тел на деле настолько крепкое, что у Джереми не возникает сомнений — хват не распустится даже при упорном сопротивлении. Жан ведет их куда-то в сторону, подальше от лишних двух пар глаз и возмущенных вздохов, хотя Джереми ничего не сказал, а это ведь он должен был уводить вслед за собой. Не озвучено никаких оправданий, никаких причин и еще чего-то, что могло бы убедить Жана уйти с ним. Одного присутствия хватило. Может ли это значить что-то? Может же, верно? Джереми не был просто удобным вариантом сбежать от напряженного разговора? Глупое и обнадеженное сердце импульсивно разгоняется, отстукивая волнительный ритм. Оно разгоняет вместе с кровью по венам удовольствие от достижения цели — Жан с ним, а не с кем-то еще. Джереми получил его, запрятал в темный уголок в конце не пользующегося популярностью коридора, перехватив у Жана инициативу по пути, и теперь может любоваться этим потрясающим котом в одиночку. По-жадному и совершенно эгоистично. Жан стоит рядом, прямо перед ним, смотрит ожидающе, никуда не торопится, в сравнении с тем, как бежал от тех двух, в числе которых был и Кевин тоже. Жан, кажется… о, он все же ждет от Джереми немного объяснений, верно?.. Джереми, растерявшись, хлопает глазами. — Ты хотел что-то? — мягко и аккуратно начинает Жан, будто не он только что раздраженно и яростно уносил ноги от предыдущей своей компании. Будто у них есть все время мира на то, чтобы торчать в коридоре во время обеденного перерыва и не спешить на пары. Что крайне иронично для того, кто очень печется об учебе, не так ли, Жан? Тот выглядит гораздо более расслабленным, чем несколько мгновений назад — таким успокоенным, будто для него так же естественно отпускать любое напряжение в присутствии Джереми, как для Джереми — в его. И у Джереми в голове абсолютная пустота, так что он еще с минуту тупит и не осознает, что вылетает из его рта. — Я ревную. Жан, оторопев, хлопает глазами. — Ревнуешь? Джереми кивает. Выглядит, наверное, отупело. Глупо. Без единой мысли в голове. Ага, ревнует. Серые глаза скользяще выискивают что-то на его лице. Очередную глупость, быть может. Или хоть одну умную мысль. А после радужку застилает густой пеленой. Такой, от которой у Джереми по рукам и загривку бегут мурашки. Поглощающая темнота зрачка резким толчком расплывается по сторонам, увеличиваясь, как бездна или черная дыра, и Джереми на мгновение кажется, что туманные разводы выйдут за края радужек и окутают все помещение тягучим маревом. Он согласен не сдвигаться с места до тех пор, пока легкие не заполнит влажный воздух, всегда конкурирующий с сигаретным дымом за красоту и всегда выигрывающий в сознании Джереми, как бы он ни любил дымчатые завитки, исходящие от их общих сигар или костра. Жан победитель, уверенно стоящий на пьедестале. Все звоночки, которые озорно брякали каждый раз, когда привычные ситуации с Жаном выходили из-под контроля, обрастая чем-то новым и привлекательным, должны были превратиться в истеричный трезвон, когда Джереми мчался в сторону Жана и его компании, словно боулинговый шар, и с тем же намерением — разбить композицию стоящих плотно друг к другу кегель. Джереми не должен был игнорировать этот звон в своей голове, но он проигнорировал и теперь может видеть, как необъяснимая надежда во взгляде Жана обретает отчетливые контуры с каждой новой секундой. На что Жан надеется? Джереми очень-очень хочет знать. — Это Кевин? — спрашивает Жан, и его голос хрипит. Все еще летающий в прострации и приходящий в себя Джереми коротко кивает, как болванчик. — Почему? О, ладно, это… это тоже надо объяснить, да? Джереми до сих пор не удосужился сказать больше двух слов, Жан имеет право на ответ. На более вразумительный ответ, точнее. Не одно скомканное «ревную». — А… — Джереми неловко прокашливается, отводя взгляд. А почему, собственно? Жан склоняет голову вбок. Смиренно ждет. Всегда умный и терпеливый мальчик. Джереми прокашливается снова. — Он, знаешь, постоянно вертится рядом. Не отлипает от тебя, ходит близко, сидит вообще как пиявка — не оторвешь. Как не увижу вас, он ошивается где-то поблизости, влезает в твое личное пространство. А эти его взгляды? Жан скептически вскидывает бровь, и Джереми притихает. Он совсем не выбирал слов, пока перечислял, насколько Кевин липучка, как много внимания Жана перетягивает на себя, но это не было слишком грубо на объективную предвзятую оценку Джереми. И все же внешне Жан меняется, заостряясь по краям, отстраняясь от их совместного уединения, уходя куда-то вглубь собственного мира. Жан словно… замыкается? Встряхнув головой, тот возвращает заволновавшемуся Джереми взгляд серых глаз и смотрит пронзительно — того гляди, выстрелит Джереми в лоб, а он и не заметит. — Нет, — уверенно отвергает Жан, не удовлетворившись ответом. — Почему ты ревнуешь, Джереми? Выпустив судорожный выдох, Джереми слышит в пустой голове отчетливое: «Пиздец». Не готовый ни к тому, что называется серьезными отношениями, ни к последствиям бездумно озвученной ревности или, — если брать его более ранние действия, — импульсивного желания вырвать Жана из компании чужих людей, Джереми едва держится, чтобы не начать умолять высшие силы обернуть время вспять. Это бессмысленное дело. Он потратит драгоценные секунды, за которые может придумать оправдание своему поведению и словам. Или не может, потому что у него нет ебучих оправданий. Он жадный и не хочет отдавать Жана другим, вот все его аргументы. Жану будет достаточно их, чтобы уже просто отшить весь мир и остаться с Джереми? Что-то подсказывает ему, что нет, не будет. — Раньше ты почти ни с кем не общался, а в свободное время был со мной, — начинает Джереми. — Все было отлично, и нам было хорошо… Что, блять, ты несешь, Джереми? Словно Жан все еще не проводит все свободное время с тобой, словно вам больше не хорошо друг с другом. Он нервно выдыхает, продолжая пытаться собрать мысли в кучу: — А потом просто появился Кевин, и он так липнет к тебе. Я немного волнуюсь из-за того, сколько внимания он требует к себе, как настойчиво подкатывает к тебе. Что он, ну, мог бы занять мое место? Попытка преуменьшить свою дикую, почти агрессивную ревность фразой «немного волнуюсь» звучала жалко, а то, что вырвалось из него после — вовсе отвратительно. Джереми убеждается в этом, когда режется о холод в голосе Жана. — Боишься потерять удобный вариант для траха, Джереми? — Никогда еще его имя не было так пропитано ядом. Джереми травится и начинает задыхаться, оглушенный ударом поддых. Что, блять? — Что? Нет! — протестует Джереми и режется снова, когда Жан щурится, не веря ему. Острые морщинки в уголках подозрительно прищуренных глаз пугают Джереми до усрачки, потому что недоверие Жана — это самое опасное, что может быть. Это причина, по которой с незнакомцами Жан выдерживает дистанцию, знакомых не подпускает даже для приветственных объятий, а потенциальных ухажеров отвергал до тех пор, пока не появился Кевин. Джереми не хочет оказаться ни в одной из этих категорий. Сердце падает в пятки от испуга, от того, насколько близок Джереми к тотальному провалу. Даже если Жан сказал правду, — частичную правду! — и Джереми правда потерял бы удобный и быстрый вариант для качественного секса, уйди Жан к Кевину, сейчас Джереми чувствует себя так, что с первым неверным шагом потеряет не секс с ним, а его самого. Его присутствие, его лукавые взгляды, красивые скромные улыбки, ту небольшую дружбу, которую они выстроили за прошедший год. Все это упустить только из-за того, что Джереми не может обернуть свои мысли в слова, а чувства — в действия? Какими бы большими глаза не были у страха, Джереми не стыдно сдаться в первую же секунду. — Жан, нет, — такое отчаянное и трусливое, что почти жалкое. Немного подрагивающее на имени и трогательно уверенное на отрицании. Что-то из этого определенно срабатывает, потому что морщинка между бровями Жана сглаживается, туманное небо в глазах перестает разражаться молниями, успокаиваясь, а напряжение, накатившее на возвышающуюся над Джереми фигуру, медленно отпускает. У Джереми есть, что дать Жану. Что-то большее, чем хороший секс или даже хорошая дружба. Ему все еще безумно страшно и брезгливо смотреть в сторону, которая начинается с «серьезные» и заканчивается на «отношения», и он даже не знает, то ли это, что Жан, вероятно, начал искать в Кевине, нужно ли Жану то, что Джереми может предложить, но это есть у него. Он готов это дать. Отдать полностью и целиком. Хоть безвозвратно. Ему не жалко. Честное слово. — Чего ты хочешь? — голос Жана вдруг осторожный до того, что даже скромный или боязливый. Неуверенный ни в чем. Джереми не знает, чего может бояться Жан, учитывая, что именно Джереми — тот, кто рискует все проебать сейчас, но собирает яйца в кулак, чтобы хоть один из них нашел фундамент, на который смогли бы забраться они оба. Джереми хочет держать Жана подле себя так долго, как ему позволят. До тех пор, пока Жан не передумает и не решит, что пора уходить. Тогда Джереми придумает что-нибудь еще, чтобы оставить при себе этот безусловный и неземной комфорт, который приносит Жан. Эти жаркие ночи и дни в постели, ловкие пальцы в его волосах, острые клыки на коже, оставляющие игривые укусы. Все это продолжит принадлежать ему. Джереми обязательно что-нибудь придумает, и умненький Жан найдет способ подтолкнуть его к тому, чтобы не потерять обретенное. А самый простой способ сохранить Жана в своей жизни сейчас — это? Пара пугающих, устрашающих слов. Но ведь между ними ничего кардинально не изменится, чтобы бояться слишком сильно, да? Слова, такие громкие и весомые слова — они не страшнее того, что Жан уйдет и оставит Джереми потенциально одинокого и тоскующего по былым теплым дням, которые они проводили вместе. Всего пара слов, и больше никакой ревности на почве боязни потери. Никаких потрепанных нервов, Кевинов, ошивающихся вблизи Жана, никаких… Ох, боже, да сделай это уже. — Давай встречаться?

***

Джереми не знает, как работает вся эта система с отношениями, но каким-то образом все движется идеально. На удивление, прилипчивый Кевин исчезает из поля зрения Жана, — и Джереми, соответственно, — сразу же после того, как Жан соглашается официально стать парой Джереми Ноксу. Это магия, не иначе, но Джереми не жалуется и, в общем-то, забывает о Кевине так же быстро, насколько сильно ревновал к нему Жана прежде, за исключением редких случаев, когда Кевин мелькает неподалёку. Такие случаи не вызывают в Джереми прежнего диссонанса: теперь он уверен, что Жан никуда от него не ускользнет, а если и соберется, то сначала придет порвать с Джереми, который обязательно найдет способ не дать ему этого сделать; и сам Кевин держит дистанцию, удовлетворяющую Джереми, а свое лицо — кирпичом. Никаких признаков симпатии, словно все поползновения в сторону одного конкретного котика были жутким и неправдоподобным сном. Как бы неловко ни было признавать свои сомнения, Джереми больше убежден, что сон — это прошедшие две недели, в которые Жан являлся его парой и является до сих пор. С тех пор, как Жан не оттолкнул Джереми в коридоре университета, не сказал, что предложение Джереми встречаться — глупое и наивное, у них все отлично. Отлично настолько, что растерянность Джереми вполне оправдана. Начиная с того, с каким непонятным Джереми облегчением выдохнул Жан в тот день, и заканчивая тем, каким инициативным оказался этот обычно обособленный ото всех и сдержанный представитель мейнкуновской дикой породы. На его фоне Джереми чувствует себя девственником. По всем фронтам. Всеобъемлющее внимание Жана в первую неделю стало для Джереми откровением, хотя он весь год искренне считал себя тем, кто владел всем вниманием Жана. Во вторую неделю оно стало его личным поражением. Сегодня понедельник, начало третьей недели, Джереми смотрит на огромный букет английских роз нежного персикового цвета и краснеет до самых ключиц, понимая, что цветочный персиковый — один из самых близких оттенков к его золотой ретриверской шерсти. Жан стоит прямо напротив, ожидая, когда Джереми заберет протянутый букет, и вальяжно помахивает хвостом, наслаждаясь его смущением так очевидно, что даже мысленный бунт против такого самодовольства кажется Джереми детским лепетом. То, с какой страстью Жан ухаживает за Джереми, будто сорвавшийся с цепи пес, — ха-ха, смешно, Джереми, — не просто вгоняет его в краску, а заставляет теряться до той степени, что он ощущает себя детсадовцем, впервые увидевшим, как папа целует маму в щеку или вроде того. Как человека, прославившегося значительным послужным списком половых партнеров, Джереми не устраивает сложившаяся ситуация. С другой стороны, что он может сделать?.. За Джереми не ухаживали. Не пытались. А когда пытались, он пресекал все на корню. Только секс, говорил он всем своим секс-партнерам, прекрасно понимая, что те задумываются о романтических отношениях с ним лишь потому, что Джереми хорошо трахается. С Жаном, по сути, ситуация та же, но кардинально отличается. Как-то так получилось, что не Жан предложил ему отношения, а Джереми. И пока еще ни разу Джереми не пожалел об этом. Он все еще теряется, как девственник, когда Жан целует его не для того, чтобы потрахаться, а для того, чтобы поцеловать. Почти как в первое их свидание в рыбном ресторане. Но его растерянность — дело поправимое и недолгое, так что он даже не ворчит и не клянет себя всеми нехорошими обзывательствами. В конце концов он приходит в себя. Под конец третьей недели, задаренный подарками. Ни разу не трахавшийся за все время и поразительно не испытывающий в этом потребности. Возможно, твердо стоящий по утрам член немного протестует его мнению, но Джереми, ошеломленный происходящим, достаточно искренен, чтобы проигнорировать мокрое белье. Или не совсем проигнорировать. Просто мысли о том, что он предложил Жану встречаться ради сохранения его рядом с собой, — его и потрясающего секса с ним, конечно же, — а теперь секс с Жаном — это последнее, о чем он думает, и то успевает вспомнить только перед сном, подкашивают сознание Джереми и переворачивают что-то внутри него. Так что три недели, которые потребовались на то, чтобы войти в колею, — это не много. Он говорит себе это и встречает Жана после пар в четверг, получая вибрирующий, мурлычущий поцелуй в щеку, словно все эти романтические нежности — то, что сопровождало их на протяжении всего года, а не нескольких недель. К хорошему удивительно быстро привыкаешь. И когда в этот раз Джереми, вернувший себе шаткое самообладание, прежнее амплуа горячего мачо и природную самоуверенность, отказывается краснеть на инициативу Жана, почти ставшую привычной, краснеет отчего-то Жан. Джереми находит это интересным и размышляет весь путь от дверей университета до машины, что, несмотря на активные ухаживания, Жан ни разу за три недели не заговорил о новом статусе их отношений. О том, на что согласился без долгих и лишних раздумий, о том, о чем молчит слишком упорно и громко, чтобы оно по-настоящему не имело особого веса для него, о том, чему уделяет поразительно много внимания действиями, упав глубоко в конфетно-букетный период. Делая все это с таким пристрастием, будто искренно и увлеченно ухаживает за человеком, который ему… …О. Джереми нравится Жану. «Конечно, ты ему нравишься. Он не согласился бы встречаться, если бы это не было так», — прилетает следом ментальный подзатыльник, и Джереми почти тянется рукой к макушке, чтобы разгладить место удара. То, что Джереми нравится Жану, было чем-то априори, потому что верно: согласился бы Жан на отношения с Джереми, если бы не хотел этого именно с ним? Жан не из таких, как Джереми — он не стал бы хвататься так сильно за то, чтобы удержать идеального партнера для секса. И все же мысль о том, что Жан чувствует к Джереми что-то большее, чем желание, рождает в груди непривычное тепло. Интуитивно он знал о его чувствах, но мыслями ни разу не обращался к ним — наверное, поэтому они стали такой внезапностью для него. Джереми открывает для Жана дверь своей машины и с гордостью наблюдает, как тот вжимает ушки-кисточки в затылок, садясь на переднее пассажирское. Заслуга Джереми — научил-таки не вытирать кабину машины прелестными ушками. — Поехали ко мне? — ненастойчиво предлагает он, устраиваясь за водительским креслом. От тона, с которым Джереми спрашивал у Жана месяц назад, будут ли они трахаться, не осталось ни следа. Слабая словесная оболочка. Отчего-то он уверен, что, если Жан откажет ему, он со спокойной душой и совестью примет отказ и счастливо умрет от спермотоксикоза однажды утром, вспоминая об игривых поцелуях в щеку от Жана. — Поехали, — бросает ему Жан, скашивая насмешливый взгляд. «Пытается сохранить образ» — проскальзывает в голове у Джереми, и он расслабленно улыбается. Возможно, за три недели Жан так же привык к тому, каким потерянным щенком стал Джереми, и не ожидал, что тот вернет свое состояние уверенного в себе кобеля настолько быстро. «Три недели. Ни черта это не быстро» — думает Джереми: — «Но Жан, наверное, не успел наиграться». Так или иначе, поддаваться он ему больше не собирается. Они подъезжают к дому Джереми, и Жан храбрится и держится напускной дерзости первые десять минут: пока снимает ботинки, пока проходит в комнату Джереми, как в свою собственную, повиливая бедрами, пока садится на мягкую кровать и закидывает ногу на ногу, соблазняя Джереми на первый поцелуй. Джереми целует его медленно, ощущая, как все время и внимание Жана принадлежит и будет принадлежать ему в ближайшем будущем. Он заставляет Жана запрокинуть голову, соблазнительно открыв уязвимую шею, и спускается к ней ощутимым укусом, срывая с мягких губ шумный выдох. Чувствительная кожа покрывается мурашками, — настолько Жану нравится внимание Джереми к этому месту, — и никакая напускная дерзость не спрячет от него то, как Жан отзывчиво подрагивает, когда Джереми упирается коленом в постель сбоку от его ног, чтобы с удобством оставить на шее больше поцелуев и кусачих касаний. Длинные пальцы Жана скользят по бедру Джереми, импульсивно сжимая, стоит горячему дыханию подняться к пушистому кошачьему уху. Всегда такие чувствительные и нежные, слишком откровенно говорят о желаниях Жана, когда сам Жан не может ничего сказать. Джереми позволяет себе шумный обжигающий выдох, чтобы с удовольствием наблюдать, как кисточки трепещут, а ушки, не выдерживая горячего дыхания, отворачиваются от него и вжимаются в затылок. Жан непроизвольно поджимает плечо в попытке сбросить щекотно бегущие по плечам мурашки. Надавливая ладонью в это же плечо, Джереми укладывает его на постель и нависает над ним. Всегда прекрасная картина — Жан на белоснежных примятых простынях, смотрящий из-под прикрытых ресниц выжидающе и жадно, ерзающий по одеялу макушкой и рассыпающий на ткани контрастно темные, черные локоны волос. Приманивающий к себе просяще распахнутыми губами, обычно распухшими к этому моменту, а сейчас — прелестно порозовевшими. Жан в его постели всегда был порочным удовольствием. Теперь Жан выглядит так, словно просит о ласке всем своим существом, и даже если это всего лишь фантазия Джереми, поддавшегося щемящему сердцу, он бесконечно пропитан нежностью внезапно неприкрытого, влюбленного взгляда Жана. Наклоняясь к его лицу, Джереми мягко касается губами кончика носа, забавляясь от того, как Жан впервые не смог предугадать желания Джереми в постели, потянувшись за обыкновенным поцелуем в губы. Быть может, дело в том, что их отношения сейчас — не только о постели. Жан, кажется, сам смущен этим пониманием до той степени, что растрачивает последнюю свою попытку быть дерзким, последнюю минуту из отведенных десяти, бросая игриво-язвительное: — С чего вдруг ты решил поиграть в ласкового и нежного? — С чего ты решил, что я не могу быть таким, потому что искренно этого хочу? — Тут же отбивает Джереми, прикладывая усилие, чтобы ненадолго оторваться от Жана и заглянуть в туман его глаз. Константа жизни Джереми вот уже год. Постоянная, которую он не отпустит от себя даже на небольшое расстояние. Жан его взгляда не выдерживает, отворачиваясь, чем-то потрясенный и кажущийся немного потерянным. Он кусает губы кошачьими клычками и, покосившись на Джереми, увидев воочию, что с ним не шутят, берет паузу на то, чтобы привести себя в чувства. Ему требуется целая минута, и даже сам Джереми недоуменно хмурится, задаваясь вопросом, с какими мыслями Жану нужно собираться так долго. Не может поверить, что Джереми хочет быть неторопливым и ласковым с ним? Жан настолько растерян из-за этого? Черт, что за херня? Неужели он нисколько не похож на того, кто хочет или хотя бы умеет нежить в постели, испытывать что-то теплое, а не одно жгучее и развратное желание? Кажется, с лицом Джереми происходят какие-то слишком явные метаморфозы или он дошел до той степени глубокого негодования, что мысли начали субтитрами проигрываться на лбу, потому что это толкает Жана на то, чтобы обличить чувства в слова. Даже если Джереми и правда становится тем, кого можно прочесть, как открытую книгу, это, по крайней мере, имеет приятные последствия. Жан находит в таком чтении свое заземление и успокаивается. — Я знаю твои предпочтения, — тихо мурчит он. — Тебе не нужно менять свои привычки просто потому что… — Жан ненадолго замолкает, подбирая наименее смущающие аналоги тому, что собирается сказать, чтобы снова не впасть в неловкое размышление. Отводя взгляд и вскидывая его в метафоричное небо, он заканчивает, не глядя на Джереми. — Потому что мы стали другими партнерами. «Парой» — моментально поправляет его в мыслях Джереми, чувствуя малознакомую пульсацию сердца и понимая, что это первый раз после того разговора в коридоре университета, когда Жан пробует сказать об их статусе вслух. Об их отношениях и о том, как все изменилось. Джереми все еще не знает, почему Жан так осторожен в выборе слов, когда разговор касается их, но поощряет его смелость, мягко оглаживая контуры лица костяшками пальцев. — Я ласковый с тобой, потому что хочу быть ласковым. Мне иногда хотелось прикасаться к тебе так еще до того, как мы стали… вместе. Но это было бы странно для тех, кто просто трахается, и я не пытался притронуться к тебе, чтобы просто обнять или приласкать без пошлости. Сейчас я могу. — Джереми аккуратно проводит большим пальцем по нежной коже щеки и скользит подушечками по красивому лицу, наслаждаясь касанием. — Могу же? Спрашивает разрешения. Жан, так и не вернув свои туманные глаза на него, краснеет, но отвечает честно, хоть и с характерным ему ворчащим тоном: — Можешь. О, Джереми определенно полюбит эти ворчаще-мурчащие нотки, когда Жан до смерти смущен. Он берет Жана, в этот раз не позволяя ему перевернуться на живот или хотя бы на бок. Не позволяя прятать от него потрясающие туманные глаза, утоляя жажду в их исключительном внимании, их жажде и влюбленности, трогательно мелькающей между искрами жаркого возбуждения. Эгоистично и откровенно по-собственнически Джереми накрывает мечущегося в исступлении Жана своим телом и прячет от всего мира, загребая его под себя. Он хотел бы видеть их со стороны — как подтянутая фигура, всегда возвышающаяся над Джереми, в постели под ним становится маленькой, изящной и нуждающейся. О присутствии Жана под ним мог бы сказать только торчащий черный хвост, длинные кисточки ушей, не принадлежащие Джереми, и розовые пяточки, прижимающиеся друг к другу за его спиной. Джереми мог бы кончить от их такого вида, но находиться в эпицентре жаждущей бури под именем Жан гораздо лучше, чем в стороне, поэтому он заполняет свою голову лишь томными «Жан, Жан, такой красивый. Как горячо. Господи, Жан. Да, вот так. Вот так. Такой хороший, мой хороший. Жан». Засосов на теле Жана в два раза больше, чем обычно. Джереми с недовольным фырчанием повторяет пару отметин на груди, получившихся в момент страсти не слишком отчетливыми и бледными. Жан, бурно кончивший и едва не потерявший связь с реальностью, изнеможенно вздыхает и зарывается пальцами в волосы Джереми, без всякой силы поглаживая затылок. Еле шевелит пальцами, на самом деле. Подушка порвана в уголках, которые Жан зажимал в кулаках, пока Джереми брал его по технике «девять — один», и близко к ним пропитана влагой — брызнувшими слезами, когда Жан не справился с оттянутым оргазмом и начал всхлипывать и просить Джереми не делать этого с ним, умолял об оргазме. Джереми совершенно романтично и помешано думает о том, что он заставил пасмурное небо его глаз заплакать и что он согласен выводить Жана на такой дождь со стабильной периодичностью, как бы стереотипно кошачья природа не сторонилась влаги. Он уверен, что Жан ни разу не откажет ему в том, чтобы заставлять его намокать так. Сам не знающий наверняка, для чего он доводил Жана до состояния, в котором тот не сможет быть прытким и энергичным, Джереми предполагает, что сделал это ради того, чтобы котик не улизнул из постели, как обычно. Быстро и без лишнего шума. Жан и не пытается, к глубокому удовлетворению Джереми, принимая неторопливые поглаживания по спине и пояснице, по обнаженным бедрам и упругим ягодицам. Словно теперь его по-настоящему ничто не гонит из постели Джереми, нет необходимости собирать вещи по всей комнате и, торопливо одевшись, уходить по-английски. Настроение и эйфорическую легкость не рушит даже то, как Жан, будто опомнившись, тянется к заначке с сигаретами, чтобы выудить пачку и привычно предложить Джереми прикурить. Джереми не нужен никотин, чтобы ощущать тепло, полное удовлетворение, собственную нужность и все то, что он догонял раньше сигаретами — вот, что он осознает в моменте. И, пожалуй, теперь он может сказать об этом и Жану, будучи его парнем? — Жан. — Хрипота в голосе смущающе похожа на урчание, и Джереми, быстро смочив губы, позволяет этому случиться. Промелькнуть всего лишь маленькой скромной детальке, почти ничего не значащей и не имеющей никакого веса. Он говорит, не скрывая тихого довольного урчания, нисколько не свойственного человеческой природе. — Давай избавимся от них? Протянутая пачка сигарет медленно опускается к их телам, не нужная возле лиц и в поле зрения. Жан, наверное, размышляет над ответом, так что Джереми готовится к тому, чтобы попросить снова и объяснить, почему не хочет курить в их постели после того, как они были настолько чувственными и открытыми друг с другом. Неожиданно Жан убирает сигарету таким же движением, каким доставал их. Молча, так легко соглашаясь на предложение Джереми, будто сам не испытывал и не испытывает никакой потребности в никотине, а традицию упорно пытался сохранить потому что… преследовал какую-то свою цель, о которой Джереми пока еще не знает, но, быть может, узнает позже. Жан прижимается к его груди, лениво забираясь сверху на Джереми и шумно выдыхая, пока Джереми тянется к конфетам. Впереди их ждут сладкие поцелуи.

***

2:36. Котик. Проведем сезон спаривания вместе? Вот, что получает Джереми спустя полтора месяца отношений с Жаном и незадолго до того, как стремительно приближающаяся весна бьет по голове. Он читает сообщение утром, перед выходом в университет, — и слава богу, потому что иначе не смог бы заснуть и ходил бы весь день, как зомби, измучившись тревожными мыслями ночью, — и засчитывает ситуацию в число тех, которые именуются у него скромным: «Трагедия». С большой заглавной и красными буквами. В том, чтобы согласиться на предложение Жана, не было никакой проблемы. Тем более Жан настолько смело доверяет ему свое уязвимое состояние и открыто признает это, что в груди не остается практически никакого места страхам из-за распухающего комка нежности. Дело стопорится на самом Джереми, дело в нем, и в ближайшее время он не может исправить себя по щелчку или мановению пальца. Даже если палец будет принадлежать Жану. Год назад, когда они нашли друг друга и заключили их маленький договор о партнерстве, — как раз незадолго до наступления весеннего сезона, — они могли позволить себе ни о чем не переживать и трахаться чаще, чем озабоченные кролики. Не было поводов для волнения, жаркая связь только зарождалась, а они лишь начинали осознавать, насколько хорошо подходят друг другу в постели. Это было всем, что их интересовало — знать, что время не потрачено впустую, а они могут удовлетворить все свои плотские потребности. Теперь все иначе. Жан больше не партнер для секса, удобный вариант для траха, проверенный и лучший выбор Джереми. Жан — это человек, который считает себя парнем Джереми, принимает его романтический-сексуальный интерес и ничей больше, ведет себя с ним, как с парой, и искренно наслаждается их совместно проведенным временем. Для Джереми Жан — то же самое. И теперь, когда Джереми всем своим существом понимает, что Жан не просто развлечение, а человек, выбравший принадлежать ему, он его партнер, поводы для волнения появились серьезные. Давя страхами пережитых дней, они активно вытесняют все разумные мысли из головы. Сможет ли Джереми держать себя в узде? Выдержит буйство гормонов, природный зов и удушающую жажду, не попытавшись присвоить себе Жана, заявить на него права, как несдержанное, бесконтрольное зверье? Он рискнул предложить Моро отношения, — совместное будущее, обещание быть рядом, выражать все теплые чувства, которые клубятся в груди, — и этот шаг до сих пор оправдывает в мыслях тем, что решение было осознанное, осмысленное, рожденное разумом, а не инстинктами. Никаких звериных повадок, стремления занять территорию и добиться самки. Или самца. И что еще важнее — согласие Жана было дано добровольно. Жан хотел быть с ним сердцем и душой, а не внутренним зверем, нашептывающим, что Джереми выгодный партнер. Или не. Он только недавно признал, что попытки прятать все те повадки, которые вызывают отвращение и кислое выражение на лице, были безуспешными, а сам он — слишком очевидным. Все собственничество, которое плещется в нем, — ничего не было утаено, как он ни пытался. Оно выплескивается через край и показывается свету, не принимая старания Джереми уйти от природы. Потому что рамки, в которые он заталкивает свою сущность, не по размеру, а он, продолжая игнорировать это, насильно запихивает невместимое. Даже опустив то, каким жадным он был ранее к Жану от ревности, на собственнические замашки намекало все: бесчисленные засосы на светлой коже, пересчитываемые из раза в раз; нежелание терять Жана из виду; контролирование каждого его шага — ненавязчиво, но постоянно, потому что Джереми стал отвозить Жана на пары, забирать с них домой, занимать все свободное пространство собой на перерывах и в несчастной столовой, в которую прежде тот ходил вместе с Кевином. Все эти вещи — не только о человеческой жадности. Они и том, что Джереми душил в себе годами, не позволяя звериному естеству преобладать. Осознание того, насколько плохо он на самом деле справляется, оглушило его, как при атомном взрыве, и он все еще приходит в себя. А теперь это: беспощадно приближающаяся весна, не спрашивающая разрешения, милый и славный Жан, спрашивающий разрешение, и Джереми, впервые не уверенный в себе, как никогда раньше. Джереми и сам с затаенным ужасом ощущает, как весна влияет на него. В последнюю неделю он ходит немного нервным, двигается резче обычного, не отпускает Жана от себя на расстояние пары метров и с огромным трудом передает его учебе, когда нужно разойтись по разным сторонам на пороге аудитории Жана. Из-за этого им пришлось прекратить совместные поездки в университет. Джереми уже пятый день не заезжает за Жаном, чтобы забрать его и отвезти. Это немного сводит его с ума, если честно, но на Жане достаточно ярких и стабильно обновляемых засосов, которые не спрятать даже под самым высоким воротником, так что… Он мотает головой, выбрасывая это из головы. Не будет он об этом думать. Не будет. Иначе свихнется. Все пары проходят, как в тумане. Он настолько погружен в себя и потерян, что все утро забывает ответить на сообщение Жана и вспоминает об этом только тогда, когда Жан вырастает прямо перед ним на большом перерыве в столовой. Жан не выглядит обиженным или взволнованным, но заинтересованно склоняет голову вбок — совсем по-кошачьи, с внутренним трепетанием отмечает Джереми и с тем же трепетом наблюдает, как подергивается распушенный и гибкий хвост. В обычном своем состоянии тот выглядит всегда аккуратно и приглажено и помахивает вальяжно. А в этот раз взъерошен почти по-дикому, и это… вау. — Джереми? — мурлыкает Жан, заставляя Джереми туго сглотнуть от того, как красиво и интимно звучит это «Реми», когда Жан, совершенно не стесняясь, по-звериному вибрирует на «р». — Жан, — выдыхает Джереми, моментально краснея. Потому что урчание вырывается наружу вместе с именем, откликаясь на игривость Жана. Джереми понимает, что совершенно не может контролировать это. Не хочет контролировать это. Ни одной клеточкой своего тела. Сознание напоминает ему обо всех тех неприятных вещах, из-за которых проявление его животной сути оседает горьким привкусом на языке, но Джереми наблюдает за преображением Жана с незнакомыми ему ранее предвкушением и жаждой, с неизведанной надеждой на то, что можно будет увидеть больше и ощутить на себе все, что такой Жан захочет на нем испытать, и горький вкус сменяется пьянящей сладостью. Чистый магнетизм — вот что чувствует Джереми, когда Жан, даже не прикасаясь к нему, удерживает его на месте: взглядом, дыханием, глубиной желания в темных глазах, доверием и подрагивающими ресницами, робостью прижимающихся к волосам ушей и мелькнувшим между губ кончиком языка. Джереми не сдвигается и почти не дышит, плененный и застывший статуей перед Жаном. — Ты не ответил мне, — шумно выдыхает Жан. Они, примагниченные, оказываются так близко друг к другу, что лишь неизвестная магия помогает им не соприкасаться. — Я проведу с тобой сезон, — сглатывает Джереми, загипнотизированный движением мягких губ Жана и растягивающимися в улыбке уголками. — Все сезоны, которые захочешь. Он звучит, наверное, как безумный. А еще приторно. И очень хрипло. Совершенно обезоружено. Не понимает, на самом деле, что слетает с его языка. Но это не важно, потому что Жан хихикает. Хихикает. О, святые небеса. Джереми сходит с ума. Если кто-то в конце мая решит поглумиться над тем, каким позорно послушным и покорным становится Джереми, таскающийся следующие две недели за Жаном, словно на поводке, он посмотрит на несчастного со всей жалостью, которая у него есть, и похлопает по плечу, пожелав удачи найти кого-то, кто так же пленит и сердце, и душу. Один раз Жан даже манит к себе пальцем — насмешливо и игриво, а Джереми, споткнувшись на ватных ногах, почти падает перед ним на колени. Если бы кто-нибудь заснял момент «позора», как всегда уверенный в себе сердцеед Джереми плывет перед Жаном, едва не растекаясь по полу, и он увидел бы себя со стороны, то совершенно точно уверовал бы в магию звериной природы. Потому что так не бывает. Не должно было быть. А теперь вот где он. Пока это Жан, пока все внутри горит для того, чтобы быть рядом с ним, пока разум молчит в угоду жара их чувств — ничто не станет для Джереми поводом отказаться от волшебства, подаренного Жаном, от настоящей сказки. Даже если они однажды напорются на фобии Джереми, — а они определенно сделают это, — на все его проблемы, мешающие жить в мире и согласии хотя бы с самим собой, сейчас он готов свернуть горы, чтобы дать Жану то, что тот хочет. Жан хочет несвязно мыслящего, обезумевшего от возбуждения зверя — так тому и быть. Если Жану хочется той же отзывчивости, той же открытости от Джереми, которую он сам демонстрирует во всей красе — Джереми даст ему это. Все даст. Ничего не пожалеет. Ничего и ни о чем не пожалеет. Все две недели Жан позволяет ему перманентно обнимать себя, зажимать у дверей каждой своей аудитории, разрушая образ нелюдимого, холодного гения тем, как жадно отдается рукам Джереми, заинтересованный в них больше, чем в высшей математике или иностранных языках, предпочтя им язык Джереми. Жан позволяет себе быть открытым с ним у всех на глазах, позволяет, не дожидаясь уединения, касаться себя и обласкивать подтянутое тело. Жан позволяет любовно переплетаться хвостами, даже если переплетается только его хвост, пока Джереми в откровенно собачьей манере несдержанно размахивает своим по сторонам. Жан позволяет, позволяет, позволяет. Изгибаясь, становится таким красивым в его руках, что Джереми совершенно не удивляется тому, как на пике весны они оказываются в его спальне, на постели, чтобы Жан мог продолжать красоваться для него мягкими изгибами, пока в углу комнаты стоит неразобранная сумка. Они проводят сезон спаривания вместе. От закрытия учебного сезона прошло несколько дней. Все из них они провели в доме Джереми, обтерев вертикальные и горизонтальные поверхности спинами и ни разу не дойдя до того, ради чего познакомились в самом начале. Их поцелуи, длящиеся по часу; колкое онемение ног, когда они сидят на бедрах друг друга; жадные, чувственные и сдавливающие касания, кричащие о ненасытности, — все прошивает по позвоночнику и вибрирует под кожей. Они насыщаются этим, напитываясь энергией друг друга, пропитываясь вниманием друг друга и тем нежным, что щекочет грудь, желудок и пальцы, призывая прикасаться, прикасаться, прикасаться снова и еще. А потом отдыхают в постели Джереми, тесно прижимаясь телами, сытые и разморенные. Кто бы сказал Джереми раньше, что его будет вести от длительных прелюдий сильнее, чем от оргазмов — засмеял бы дурака. Из-за этого они оказываются в постели Джереми с совсем другой целью только в разгар сезона, когда больше не получается выразить чувства крепкой хваткой на талии, кусачими засосами и бредящим шепотом на ухо. Джереми все еще ощущает себя так, словно бредит, и гораздо сильнее, чем прежде, когда прижимает Жана к постели, зарываясь в нежную шею и шумно вдыхая теплый аромат. Голод выедает из него разумные остатки, прося дать еще Жана, нуждаясь в Жане, в его близости и отзывчивости, в его когтях на спине, о которых они забыли позаботиться, слишком увлеченные друг другом еще до наступления весенней лихорадки. Джереми намеренно закидывает его руки себе на плечи, призывая обнимать крепко, а когтями впиваться смело. Чтобы время спустя присутствие Жана ощущалось щиплющим жжением на коже. Взлохмаченный и потрепанный кошачий хвост бьет Джереми по боку. Жан вряд ли понимает это, да и Джереми далек от осознания своих и чужих действий. Но он слишком хорошо выучил Жана, его повадки, проявляющиеся быстрее, чем рациональное в людях решает, как лучше поступать. Джереми считывает нетерпеливость и просьбу быть напористей, настойчивей и быстрей. Жану недостаточно грубо сжимающих пальцев на талии, острых зубов на ключицах и мокрых поцелуев, больше нет. Ему нужно, чтобы Джереми был ближе, чтобы был глубже и теснее, как Джереми нужна близость Жана сильнее, чем воздух, выдыхаемый прямо в покусанные раскрасневшиеся губы. Коготки Жана соскальзывают по плечам и цепляются за ткань домашней футболки, почти отчаянно пытаясь задрать ее повыше, чтобы соприкоснуться с Джереми кожей. Из них двоих Джереми единственный, на ком все еще есть одежда, надетая с утра, чтобы к обеду быть снятой. Беспорядочные взаимные поцелуи рассыпаются по лицам, шеям и плечам, опускаясь к груди. Джереми кусается, сходя с ума от того, как на каждое скользящее движение клыков из груди Жана вырывается бархатистое мурчание, словно он просто выпустил воздух из легких, а тот ударился об горло и завибрировал по пути. И так снова и снова. Жан не позволяет себе кусаться много, как Джереми. Только иногда. Изредка, когда чувств слишком много и их не выразить ничем, а словесная благодарность рассыпается в горле, разрушенная вибрацией и хриплыми стонами. Вместо этого она читается в выпускаемых клычках, смыкающихся на шее Джереми, едва ли не идеально чистой в сравнении с тем, какой растерзанной выглядит шея Жана. Красивой. Она выглядит красивой. — Красивый, — урчит Джереми, беззастенчиво прихватывая Жана за подрагивающий от возбуждения хвост. — Джереми. — Жан выгибается в его руках, не контролируя ни вызывающих притираний к паху Джереми, ни того, как утончается срывающийся голос. Жан не смотрит на него, жмурясь от переизбытка ощущений, но щеки припекает алым, превращая их в такие же красиво налитые, как раскрасневшаяся от засосов шея. — Джереми… Д-Джер, а-ах, Реми… — Перевернись. От всхлипов Жана у Джереми по всему телу волоски встают дыбом, и ему самому приходится постараться, чтобы голос не дрожал и не срывался, звуча уверенно, даже если сердце бешено колотится, а в штанах жмет, и все это сбивает дыхание к чертям и не дает шанса думать чем-то большим, чем интуицией и инстинктами. Кончик кошачьего хвоста прытко бьется о его руку. Жану необходимо оказаться под Джереми на коленях и локтях, поэтому Джереми, чувствуя его потребность, просит его об этом и ведет ладонью против шерсти к основанию хвоста, когда Жан переворачивается и прогибается под ним. Джереми просит его об этом и потому, что брать Жана так будет для него одним удовольствием. Эгоист, эгоист, эгоист — вертится на подкорке, и Джереми бы напугало то, какое наслаждение он получает от эгоистичных мыслей, если бы все нутро не кричало о том, что Жан получает удовольствие от своего положения не меньше Джереми. И демонстрирует это Жан так же открыто и бесстыдно, утыкаясь щекой в подушку и заглядывая себе за плечо, чтобы видеть Джереми над собой и блестеть мутными темными глазами, заставляя задыхаться. Лишая кислорода в легких и капель терпения, которые Джереми хранил, чтобы неторопливо растянуть Жана, прежде чем вдавить в матрас и грубо взять. Как любят они оба. Бутылек смазки насмешливо выскальзывает из смазанных пальцев, отпрыгивая куда-то на постель. Джереми недовольно взрыкивает на нее, будто выскользнувшая бутылка — величайший его проеб. Но быстро переключается, стоит Жану вильнуть кончиком хвоста в его руке. Взгляд провожает пушистую штучку, и, когда Джереми выпускает ее из руки, Жан скручивает хвост над собственной спиной, открывая для Джереми развратный вид. Смазку на пальцы вылить успел — и ладно, решает Джереми, забывая о лубриканте. Подушечки ложатся меж ягодиц настолько идеально, что перед глазами темнеет, а в штанах настойчиво дергается член. Они занимались сексом не так давно, даже если и стали трахаться реже с тех пор, как начали встречаться. Горячий секс разбавился прелюдиями ради прелюдий, долгими нежностями и самыми обычными ласками, от которых Джереми получал удовольствие не меньше. Он искренне был этому удивлен. И сейчас он ни на что не жалуется, только с теплотой и тихим скулежом понимает, как соскучился по их жаркому сексу. О, черт, как только они с Жаном отойдут от конфетно-букетного периода, Джереми с него не слезет. Клянется. Оттрахает до звезд перед глазами и покажет всю вселенную без телескопа. На пальцах Джереми Жан такой тугой, что почти девственный, и это на мгновение ошарашивает до той силы, что Джереми пугается и за Жана, и за себя — он, черт, не выдержит растягивать нежное местечко терпеливо и медлительно, не взорвавшись от возбуждения до того, как войдет внутрь членом. Даже свободные домашние штаны стали неприятно сдавливающими еще на первом пальце в Жане, как он вытерпит? Черный хвост перед глазами резко и мелко подергивается — Жан тоже раздражен. И до ужаса напряжен. Джереми не находит ничего лучше, чем склониться и зарыться лицом в место под хвостом, с наслаждением слушая, как рвется ткань наволочки под чужими когтями. Мокрым языком он скользит по мелким складочкам кожи, растянутой вокруг пальцев, очерчивая чувствительные края. То, как Жан моментально расслабляется от ласковых влажных движений, судорожно выдыхая в подушку, льстит Джереми сильнее, чем даже разодранная постель. Расслабленный и доверчивый Жан — это знакомая территория. Безопасная для них обоих. Джереми опускает одну руку себе на член, пережимая — чувствует, как горячо пульсирует в штанах и какой влажной становится ткань от текущего предэякулята. Волна горячего возбуждения обволакивает все тело из-за прямого прикосновения, но он сжимает свою плоть сильнее, до легкой боли, пережидая, когда подступающий оргазм схлынет. Жан течёт так же сильно, как он. Смазка с его члена капает на кровать, пропитывая постель липкой влагой, и Джереми с наслаждением добавляет к этому обилие слюны, стекающей по подбородку и по поджатым яичкам Жана. Хорошая смесь удовольствия. Самая лучшая. Скоро Джереми добавит к ней свою сперму и Жана, заставив его кончить с членом внутри. Он отрывается от влажной растянутой дырки, вытаскивая пальцы, и жадно оглаживает линию поясницы и позвонков, прежде чем удобнее пристроится позади Жана. Язык впервые чешется настолько, чтобы сказать что-то приятное, хвалящее. Говорить беспрерывно. Хочется трогать-трогать-трогать Жана руками, языком и мягкими губами, и говорить безумно много, что даже Джереми не узнает себя. Он болтливый, но не так, чтобы это было слишком заметно в сексе, предпочитая уделять внимание ощущениям. А сейчас слова рвутся наружу, и он не чувствует себя тем, кто сможет остановиться. Когда головка оказывается окутанной теплом и приятно сдавленной внутренними стенками, Джереми перестает держать язык за зубами. — Жан… Жан, ты такой горячий. Черт. — Мрм. — Я чуть не кончил, еще не будучи в тебе. Ты такой блядски тесный. Господи. — З-замолчи, — резко выдыхает Жан, но новое мурлыканье звенит следом. Джереми в нем уже на половину. — Я так хочу тебя. Ты даже не представляешь. Жан, боже, я… Я так хочу. Ты мне так нужен, — Джереми смутно слышит, как снова отзывается на природу Жана, порыкивая и тихо поскуливая от удовольствия. Жар, обжигающий его внутри, требует двигаться быстрее и резче. Вбиваться до сочных звонких шлепков, пока кожа на светлых ягодицах не раскраснеется до прелестных алых разводов. — Если я кончу раньше времени, это будет твоя вина. Что ты, блять, со мной делаешь. — З-заткни свой грязный… Ах! — Джереми толкается до упора, шипя сквозь зубы от переизбытка ощущений. Он сквозь шипение слышит первый звон шлепка кожи о кожу, и это лучший звук сразу после стонов и отчаянных мурлыканий Жана. Тот роняет голову на подушку, утыкаясь лицом в нее, и затыкает вместо Джереми себя. Анус сжимается туго и импульсивно, заглатывая член все глубже, будто Джереми не находится в Жане уже по самое основание. Линия плеч и разлет лопаток — эти красивые изгибы напряжены и проступают по-другому, прося к себе внимания. Джереми обращает на них свой взгляд и наклоняется ближе. Склоняется прямо к ним. Давление члена на стенки становится невыносимым — Джереми видит, как Жан, вцепившийся в подушку острыми когтями, вдавливает ее в матрас, не зная, куда себя деть, и та соскальзывает ему под грудь, игнорируя давление двух тел сверху. Не заглушаемый теперь, Жан всхлипывает достаточно громко, чтобы Джереми услышал нотку мольбы в голосе и уткнулся носом в темную макушку, взволнованный. — Ты в порядке? — Если бы Жан не справлялся с этим, он бы сказал ему. Он бы точно сказал ему. Жан бы не стал терпеть: они либо получают удовольствие вместе, либо не получают вообще. И секс должен относиться только к первому варианту. Всегда относился. Джереми переводит тяжелое дыхание, готовый пережать себя у основания члена еще раз — чувствует, как от импульсивно сжимающихся стенок оргазм снова подступает к паху, заставляя яйца поджиматься. Если он передавит себя снова, у них получится подождать, чтобы Жан привык и расслабился. Джереми, блять, не станет кончать, как девственник, сразу после того, как вошел до конца. Темный кошачий хвост подрагивает, упруго упираясь Джереми в торс и щекоча взъерошенным мехом. Он не перехватывает его снова только потому, что одной рукой пережимает у основания свой член, а другой упирается в постель рядом с темной макушкой. Короткие тонкие звуки, раздающиеся под ним, заставляют переживать до тех пор, пока Жан не находит в себе сил и разума сказать внезапно восторженное: — Двигайся. Это настолько требовательно и горячо, что член дергается прямо внутри Жана, а следом за ним — кошачий хвост, реагируя дрожью на толчок. Жан и сам весь подрагивает. Дрожит, как листик, пока Джереми распоряжается, что с ним будет: продержится на месте или упадет. Джереми туго сглатывает, понимая, что из них двоих не выдерживает именно он, и плавно двигается, отводя бедра назад, все еще уверенный, что Жану, блять, больно от распирающего ощущения тяжелого члена в себе. Сжимающаяся дырка едва ли выпускает из себя, отзывчиво воспринимая любое трение, и сдавливает все туже, пока в ней не остается лишь одна головка, от давления на которую у Джереми рассыпаются звезды перед глазами. Ему самому больно. Боль не такая острая, как могла бы быть у принимающего, но тянущаяся и подтачивающая удовольствие. Нет никакой гарантии, что Жан испытывает то же самое, и именно поэтому Джереми поговорит с ним об этом позже, когда мысли прояснятся. Прямо сейчас волнение утихает, потому что, кажется, так оно и есть — Жан намертво перехватывает Джереми за кисть, впиваясь в кожу когтями, безмолвно обещая оставить темные следы пальцев, и оборачивается на него через плечо. — Джереми, двигайся, — шипение вылетает меж клыков, очаровательно просвистывая, и Джереми очень хочет задержать момент, чтобы насладиться обрывистым звуком, но темный голодный взгляд обещает ему оторванный член или руку, если он не послушается. Так что он двигается и загоняет член внутрь. Сначала несмело — боль все еще не входит в их привычную страсть и грубость, какой бы приятной она ни была. А потом снова и более уверенно, научено проезжаясь по простате. Жан дергается от острого удовольствия вперед, проскальзывая щекой по простыне, пережимает Джереми член и руку, — и только закатившиеся серые глаза могут сказать Джереми, что ему нужно продолжать. Что именно этого от него и ждали. — Мне было бы гораздо легче, если бы ты не водил меня по краю, — Джереми жарко выдыхает и делает упор в одной ноге на пяточку, а не колено, игнорируя то, что так ему всегда удобнее. Будто интуитивно становится ближе к тому, кем должен быть, и ему мало всей этой природной фигни в жизни. Мягко прикусывая пушистое ушко со знанием того, какие они у Жана чувствительные, Джереми переводит дыхание, взяв мгновение на то, чтобы положить ладонь Жану на поясницу. Жан даже не успевает бросить на Джереми новый убийственный взгляд, слишком задавленный тяжелым возбуждением, как Джереми включается в сладкий процесс, толкаясь жестко, наизусть зная, что нужно сделать, чтобы выебать из Жана все разумное и связно мыслящее. — Если бы можно было умереть от спермотоксикоза, я бы умер за тебя. — Т-ты гр-ребаный, ах… Я откушу тебе язык, — выпаливает Жан, перебивая собственные стоны, будто торопится успеть между ними. Угроза звучит до того жалобной и пропитанной наслаждением, совсем не угрожающей, что Джереми не сдерживает смешка, пуская по чужому загривку мурашки. Давление вокруг члена ослабевает, переставая граничить с болезненно сильным, но все еще не позволяет расслабиться, так что Джереми держит себя в узде, толкаясь размашисто и точечно, проезжаясь по простате головкой с каждым толчком. Абстрагируется от своих ощущений, трахая с одной лишь целью — заставить Жана кончить. Иначе придется доводить Жана после собственного оргазма, и не факт, что Жан окажется достаточно благосклонен, чтобы позволить ему сделать это ртом или пальцами, а не членом. И тогда уже в скулящую лужу превратится он. Тихие мурлычащие звуки, редко вырывающиеся вместе со стонами Жана, совсем ему в этом не помогают, призывая все нутро Джереми откликаться: бьющим по бедрам хвостом, грудными слабыми рыками, отвоевывающими себе место в их близости без разрешения Джереми. Потому что то, чего он хочет сейчас больше всего — это слышать все эти доверчивые звуки от Жана и убеждать его в том, насколько же они потрясающи и желанны. Так что он практически не удивляется, когда со всеми пошлостями с губ слетает и откровенное, развязное признание. — Я хочу повязать тебя, — шумно выдыхает Джереми, притормаживая на мгновение только для того, чтобы понять, что сказал это вслух. — Что?! — Жан неожиданно взбрыкивает, словно Джереми собирается повязать его прямо сейчас, засадив узел глубоко внутрь. Джереми больше на инстинктах, чем осознанно хватает его за загривок и вдавливает за шею в матрас. Покорно вжимаясь в постель, Жан тут же прекращает сопротивляться, послушно подставляясь под член. А Джереми впивается клыками в собственные губы, еле выдерживая жар возбуждения, прострельнувшего тело, от знания, как сильно Жан наслаждается тем, чтобы быть подчиненным. Эта заминка не должна была стать такой горячей, но она становится самой настоящей катастрофой. И хоть Джереми все еще трахает Жана размашистыми, наименее стимулирующими толчками, член все равно отзывается болезненным возбуждением, когда Жан так беспощадно заводит его. — Я хочу повязать тебя, — увереннее повторяет Джереми, тяжело выдыхая на каждый толчок. — Хочу пометить тебя. Засадить в тебя узел и слушать, как ты будешь мурлыкать от каждой порции спермы, которую я тебе дам. Это грязно. Так блядски грязно, что даже он сам никогда не чувствовал подобную развязность. Но Жан реагирует так бурно, сильно сжимаясь на члене, что Джереми задыхается. Он тормозит на короткое мгновение снова, не справляясь с почти болезненным давлением тугих мышц, и пораженно выдыхает, когда черный кошачий хвост скользит у него под подбородком, а после просяще скручивается спиралькой над изящным прогибом поясницы. Если бы не это, Джереми бы подумал, что Жан хочет просто оторвать ему член, лишь бы не пускать внутрь узел. Но он слишком отчетливо чувствует, что дырка пульсирует, втягивая в себя как можно сильнее, и видит, как откровенно подставляется Жан. Тот напряжен и стискивает когтями подушку под грудью, словно она — последняя капля, удерживающая его в рассудке. Разлет лопаток красиво изгибается, привлекая провести между ними влажным языком. А сам Жан держит голову низко опущенной, будто боится поднять ее и увидеть себя со стороны, жаждущего и развратно разложенного на постели. Будто боится признаться самому себе… Ох. — Тебе это нравится, — понимает Джереми. Довольный оскал растягивается на лице. Жан мог бы видеть большие острые клыки, если бы осмелился обернуться. Но Джереми не заставляет его. Конечно, нет. Он возобновляет темп, двигаясь не слишком быстро, как до этого, но с каждым толчком грубо впечатываясь бедрами в упругие ягодицы, и наклоняется к Жану, чтобы дать ему эти клыки почувствовать. Жан краснеет всей шеей. Настолько трепетно реагирует на звонкие шлепки кожи о кожу и откровенно хлюпающие звуки, что Джереми ощущает, как яйца поджимаются в третий раз в приближении оргазма, и его уже вряд ли получится сдержать. Блять. Плотно сжав обеими руками изгибы талии, Джереми с рыком выпускает из легких обжигающий нагревшийся воздух, опаляя уязвимый загривок. Жан крупно вздрагивает и не может унять дрожь, пока Джереми нависает над ним, дышит прямо в шею и с оттяжкой трахает внизу. — Тебе нравится мысль побыть сучкой для меня. Не так ли, Жан? — Джереми тяжело дышит, запыхиваясь. Слишком жарко. Слишком хорошо. Он опускает одну руку вниз и пережимает себя у основания члена, прежде чем продолжить толкаться в горячее нутро. Это не помогает. — Позволь мне покрыть тебя. Позволь мне, Жан. Скажи мне «да». Джереми не верит, что сможет остановиться, если Жан скажет «нет». Он затягивает кольцо из собственных пальцев сильнее, болезненно сдавливая член и обещая себе остановиться в случае отказа. Довести их секс до обычного финала. Не настаивать ни на чем. Но потом он слышит жалостливый всхлип. Жан хнычет, сгорая от стыда и возбужденного безумия, в которое Джереми его окунул. — Д-да… П-пожалуйста… Пожалуйста. — И это срывает у Джереми все тормоза. Он крепко обхватывает ладонями упругую задницу, сжимая до выпуклых складочек, и вонзается клыками в кожу на загривке, прихватывая, как кошку бы прихватывал за холку кот. Жан вскидывает голову и выгибается, царапая подушку так сильно, что она съезжает под живот. Джереми трахает в отпячивающийся зад, глухо рыча в укус, и это чересчур, чтобы держаться дольше. Жан потрясающе скулит, срываясь на высокой ноте. Нуждающийся в вязке хорошенький котенок. Джереми может дать ему это. Может дать взбухающий узел и полноценную вязку. Сильные удерживающие от побега ладони и крепкую хватку клыков на шее. Он зажимает челюсти плотнее, сходя на короткие толчки глубоко внутри, и то, как покорно Жан принимает его даже сейчас, когда Джереми рвано проталкивает взбухающий узел, лишает его всякого разума. Первая порция спермы брызгает внутрь в то же время, как Жан пачкает постель своей, доводя липкость и влагу под ними до того состояния, о котором Джереми грезил. Жан импульсивно сжимается на увеличивающемся узле, тут же чувствительно мурлыкая на сверхстимуляцию, и беспомощно не может ничего с этим сделать. Джереми в нем, физически не сможет освободить Жана от давления узла на простату ближайшие десять минут, пока узел не начнет спадать, и все еще давит клыками на покрасневшую кожу на загривке, а Жан продолжит сжиматься на нем, пока тело не перестанет дрожать и не отойдет от ошеломляющего оргазма. Что означает много, безумно много мурчания, ласкающего слух. Джереми, находясь на пике своей эмоциональности, готов расплакаться, когда Жан правда позволяет себе это при нем. Мурчащее тарахтение, клубящееся прежде в горле, превращается в настоящее звонкое мурлыканье, в котором Джереми может различать и голос Жана, и его звериную природу. Настолько доверчивый жест, что, когда Джереми кончает снова, глаза, кажется, увлажняются от избытка чувств и ощущений. Он медленно расцепляет клыки, заботливо зализывая покраснение мягким и теплым языком. На коже остается видный отпечаток его челюстей и особенно четырех вытянутых зубов, рисковавших пробить кожу до кровавых подтеков. К счастью, его клыки не настолько острые, чтобы оставить Жану потенциальные шрамы. Вряд ли он смог бы простить себя за такое после этого. Тем более когда Жан дал разрешение лишь на вязку, а не на столь кричащую собственническую метку. Джереми старается не обращать внимание на фоновые темные мысли, отдаваясь послеоргазменной неге и эйфории. В конце концов, в оправдание их обоих он может сказать, что они были слишком заняты бурным оргазмом, чтобы Джереми мог контролировать силу, а Жан хотя бы попытался сказать, что хват на загривке болезненный и слишком. Возможно, Жан вовсе не был против, раз ничего ему не высказал и все еще нежно мурлычет, пребывая в таком же блаженном и разморенном состоянии, глубоко погруженный в тепло их близости и окутанный минутным счастьем. Возможно, и счастье окажется для них не минутным. Теперь, когда Жан не торопится уйти, не тянется к сигаретам, не вспоминает даже о конфетках, насыщенный сладостью их связи. Джереми и сам не думает ни о чем, кроме того, как же ему хорошо. Обычно с Жаном тяжело быть большой ложечкой в кровати в силу объективных причин, однако в этот раз, когда Джереми ложится на бок и утягивает Жана за собой, тот сворачивается в его объятиях так компактно и очаровательно, что у Джереми щемит сердце. Золотистый хвост с ленивой радостью медлительно похлопывает по матрасу, и красивая мелодия из глухих хлопков и мурчания становится для Джереми лучше колыбельной. Ему не хочется спать, — слишком заведенный и буквально сцепленный с Жаном, чтобы так быстро вырубиться, — и все же успокаивающий эффект атакует его с убийственной силой, рождая желание навсегда остаться с Жаном бок о бок в постели: нежиться, ласкаться, трахаться и никогда не вылезать из их безопасного местечка. Жан и вовсе подает признак того, что медленно приходит в себя, только когда Джереми переживает третий оргазм с узлом, требующим заполнить теплое нутро всем семенем, которое у него есть. Тот тянется к пальцам Джереми, оглаживающим изгибы талии и бедер, и тянет за них ладонь к своей груди. Использует вместо обнимательной подушки, остатки которой лежат у них под головами, чтобы обхватить обеими руками и поцеловать костяшки. Джереми ловит сердечный микроприступ. — Ты повязал меня, — Жан выдыхает это со странной интонацией, на которую Джереми не знает, как реагировать. Да, он сделал это. Жан разрешил ему, и он сделал то, чего им, как оказалось, обоим очень хотелось. Стоит потом спросить у Жана, как давно тот думал об этом, что дал позволение Джереми поразительно быстро. Редко случается, когда партнеры с разной природой, как у них, делают что-то такое. Высшая степень откровения. Высшая степень доверия. В их с Жаном случае они либо легкомысленные дураки, либо счастливчики, которым повезло быстро понять, чего они хотят друг от друга. Джереми сомневается, что с тем, какой хорошенький и умный у него Жан, и тем, как сильно, оказывается, Джереми нуждается в нем, они могут относиться к первой категории. — Повязал, — соглашается Джереми. Голос его хрипит почти так же, как у Жана, просадившего связки на звонких стонах. Жан все еще мурлыкает кошачью песнь, которая не успела смешаться с хрипотцой, исходящую из более глубинного места — откуда-то из груди, где бьется влюбленное сердце. Но и та уже сходит на нет. Жан вместе с ним успокаивается, приходя в себя. В комнате Джереми наступает уютная тишина, разбавляемая затихающей мелодией мурчания и ленивого похлопывания ретриверского хвоста. Жан не больше не произносит каких-то слов, будто озвучить факт было достаточно для того, чтобы этим сказать то, что он хотел сказать. Поэтому Джереми думает только над сказанными тремя словами. Он повязал его. Они оба хотели этого. Оба нуждались в том, чтобы это произошло. Выражение глубины их желания друг друга, близости друг с другом — вот, что это такое. Связь, предназначенная только для них двоих и которая едва ли сможет зародиться с кем-то другим. Потому что Джереми так легко и желанно бывало только с ним — с Жаном. А Жан до Джереми не был настолько близок ни с кем, чтобы Джереми хоть ненадолго засомневался, что его котик не заинтересуется кем-то еще. Кем-то, кто не Джереми. Кем-то, кому Жан мог бы позволить все то, что позволил ему. Чувства захлестывают разум, согревая изнутри лучше жара, в котором они были все то время, пока не могли оторваться друг от друга. Жан для Джереми, и Джереми признал это — вот, что хотел передать ему Жан? Сказать именно об этом в трех уверенных словах? То, как легко удалось им провести и вязку, до которой не всегда доходят даже женатые пары — именно это имеет значение. А после этого — то, как Джереми, даже не задумываясь, заявил на Жана права самым кричащим из всех возможных способом. Однажды Джереми сказал себе, что никогда не сделает что-то подобное с другим человеком. Он продолжал твердить, внушая себе, что поступать так — дико и неразумно. Неправильно. Противоестественно. А после встретил Жана, с которым все встало на свои места без труда и усилий. И нет никаких сомнений в том, что страхи, преследуемые с самого детства, не обретут форму и не принесут в жизнь ужас и разочарование. Не с этим человеком. Не с Жаном. Джереми искренно верил себе, когда говорил, что никогда не поступит так с кем-либо, тем более с возлюбленным. Но… Никогда не говори «никогда». Верно, Джереми?