кратковечный

гамлет — сплошная бледность и синяки под глазами, такие, что в них тонет чернота ночи, лезвием рассекает капилляры глаз. кажется, что о нём никто не заботится, хотя вокруг всегда кружится огромное количество людей: фортинбрас из другого корпуса, резкий росчерк глаз и уверенная улыбка; гильденстерн и розенкранц, два разных отражения, одинаковые в своей лжи и правде; тростинка-офелия, спешащая за ними, запутываясь в длинных юбках с узорами цветов; даже лаэрт, со вздохами выслушивавший теории и баллады, что сыпались из гамлета бесконечным потоком. он мог часами болтать об александре македонском, космосе, конце света, смертельной дозировке йогурта, мерлине и глобальном потеплении — горацио порой казалось, что все эти вещи он знал и раньше, в прошлых жизнях, и также рассказывал их кому-то при свете небольшой лампады. среди остальных не было места рассуждениям, которым он предавался в компании горацио. заговорили они по-настоящему только зимним вечером — снаружи было холодно, и горацио хотел согреть кого-то в небольшом баре. — ты думал о смерти, гораций? думал о том, что там ничего нет? ни снов, ни неба, ни мечты, — он улыбается, положив голову на сгиб локтя. гамлет в мягком свете барной лампы кажется горацио призраком, и улыбка его — свет тысяч светлячков, вишня в мае, холодный виски в стакане с таящими кубиками льда. — люди ведь от того не умирают, что боятся. они трусливы, — поворачивает голову и смотрит на него, укоризненно прищурившись. в баре откуда-то с потолка слышно печальный голос синатры, напевающего о мире, который он знал, и на улице его ждет желтое такси и лаэрт. кажется, они ни разу так долго не говорили с гамлетом после начала второго курса. — гамлет, ты пьян, — резонно отвечает горацио, со вздохом перекладывая пальто с одной руки на другую. внутри душно, и он чуть ослабляет вязаный шарф, щекочущий шею. — пора идти, помнишь? тебя ждут лаэрт и офелия. — меня ждет королева маб, — вполне серьезно отвечает гамлет, качая стакан с жидким янтарем. смоляные кудри едва блестят, когда лампа над его головой мигает. — о, гамлет, — тяжело вздыхает горацио и терпеливо ждет, пока он встанет. речь у него запутанная и вязкая — взгляд ясный, движения уверенные. горацио начинает сомневаться, кто из них сходит с ума. — неужели тебе не хочется развеяться, поэт? — спрашивает гамлет. — лаэрт может быть весьма настойчивым в своих убеждениях. губы дрожат в подавляемой улыбке, когда они выходят на морозные улицы виттенберга. гамлет все же запинается на пороге, чуть не рухнув в сугроб у входа. — где твое пальто? — осматривает его горацио, пока гамлет, кажется, пытается поймать на бледное лицо как можно больше остро-холодных снежинок. — на плечах учителя германии, — рассеянно отвечает студент, и горацио останавливает его, схватив за плечо. — гамлет. — он смотрит на него подобно горестным святым, склонившим головы перед христом на фреске у входа в церковь всех святых. тот оборачивается к нему с серьезным взглядом, в голосе — ни шутки, ни опьянения. протягивает руку, сжав чуть загорелую кисть горацио со множеством веснушек, оставшимися ждать весны. кажется, что все ветра разрывают мечтателя на части, и его спутнику ничуть не спокойнее от обманчивого тепла в окнах. горацио расправляет пальто и накидывает ему на плечи, поправив клечатую ткань. густые черные кудри падают гамлету на лоб, когда он вздыхает. — я знаю, что делаю, — произносит напоследок и растворяется в темноте ночи, сжав края пальто в руках — укутывается потеплее. отъезжающее такси пробегается светом фар сначала по заснеженной лавочке, потом по вывеске, и наконец — по безмолвному горацио, который остается стоять у входа. "мечта была слишком прекрасной, для того чтобы её удержать", — поет синатра. горацио с ним согласен. в следующий раз они встречаются в шале семьи лаэрта. горацио не знает, как он сюда попал: кажется, кто-то из элиты виттенберга похлопал его по плечу и дал адрес, пообещав, что будет весело. внутри смешались люди и цвета прожекторов, по дороге он наступил на несколько пластиковых стаканчиков, затерявшихся среди мишуры — сладкие смеси ручейками текли по дорогому ковру. гильденстерн валяется на полу, обнимаясь с растрепанным первокурсником, и машет ему рукой, но горацио на приветствие не отвечает, весь погруженный в свои мысли. внутренний холод сковывает крепче зимнего немецкого ветра — внутренний холод морозными узорами проходится по картине гамлета в его голове, и его бледность тревожными колоколами звенит вокруг. горацио его почти не видит, только если мельком в коридоре, но этого достаточно для верного суждения: его знакомый… товарищ? другой студент? увядает. гамлет — раскрошенный на части, запутавшийся, дрожащий — сидит на каменной ограде балкона. на одну пробивающую холодным потом секунду, когда гамлет плечами устремляется вперёд, горацио кажется, что тот вот-вот спрыгнет вниз. на свежем воздухе пахнет хвоей и насмешкой. — горацио, — произносит он, почти не сомневается, — ты здесь. у гамлета на плечах — пальто. клечатое, с помятым воротником и крошечной металлической круглой коробкой в кармане, в которой почти не осталось леденцов. пальто — не его, а отданное зимней ночью у бара. странное чувство нежности охватывает горацио, но он слишком спешит о нём забыть. — гамлет, — шепчет он едва слышно, так, что в накатывающих на них волнах музыки из дома это имя может услышать разве что луна и тот, к кому он обращается. — почему ты здесь один? — офелия в ванной, — пожимает плечами неловко, снова качнувшись вниз, — гильденстерн и розенкранц, несомненно, нашли себе подходящую компанию на вечер. они немного молчат — тишина ударяется о стены гулким, вечным приливом. снежинки падают на волосы гамлета, отросшие до ушей. — а лаэрт? — а ты разве не слышал? он уехал во францию, — ухмыляется гамлет. пальцами перебирает пояс пальто. — впрочем, разве мы о нём сейчас? горацио подходит к перилам, касаясь плеч гамлета, и тот оборачивается к нему — в глазах недоумение и спокойствие, безграничная уверенность в штормовых волнах синих глаз. они чуть не сталкиваются носами, и гамлет издает тихий неуверенный смешок. — расскажи мне о риме, — просит он, горячечное тепло его губ — слишком близко к горацио. и он говорит. горацио находит гамлета неделю спустя в его съемной квартире. повсюду рассыпаны лепестки цветов и коробки пиццы — некоторые пустые, а некоторые — даже нетронутые. одна из них подписана "святая мария", и горацио думает, что бы это могло значить. на диване лежит чья-то кожаная куртка, пуанты валяются на полу, а кухня полна грязных чашек. пахнет то ли ладаном, то ли кровью. за всеми визитерами гамлет прячется, скрывается; никто не видит его самого, только шелка, ткани, джинсовки, рыжие и русые волосы, громкие восклицания — гамлет скрывается. из ванной раздается музыка: "мы станем героями на веки вечные, — предлагает дэвид боуи, — что ты об этом скажешь?" горацио устремляется туда. "я бы хотел, чтобы ты умела плавать". гамлет скорбит. кто угодно сказал бы, что он сейчас — полнейший беспорядок, свернувшийся в калачик на мокром зеленом кафеле рядом с проигрывателем и стопкой пластинок, но горацио готов поклясться в этом. каждая клеточка его тела разрывается от боли, когда на него смотрят покрасневшие глаза. "как это умеют дельфины, как это умеют дельфины". — о господи блять, гамлет, — произносит горацио и падает на колени, впустую собирая остриженные чёрные кудри с плеч сидящего на полу. тот смотрит на него пусто и горько, на щеке расцветает фингал. — лаэрт сказал, что я в этом виновен. и в том, что розенкранц и гильденстерн разбились — тоже. мы подрались на её похоронах, гораций, — гамлет сминает его форменный университетский джемпер, — кажется, остаток дней все же в моем распоряжении. "и хоть ничто не удержит нас вместе, мы победим их на веки вечные", — звенит пластинка. перед горацио расстилается во всём своем великолепии мир элиты виттенбергского университета — мир счастливчиков, мертвый мир. мир, в котором офелия утонула в бассейне с утра. мир, в котором гильденстерн и розенкранц хотели предать и напились — смерть, смерть, смерть, она обхватывает и так умирающего гамлета своими костлявыми руками со спины, и горацио тянет его на себя, поднимая с пола. он ощупывает затылок гамлета, угольно-чёрные кудри падают на пол целыми прядями, пока тот нервно смеётся в его руках. — кажется, ты тут самый нормальный, гораций, — бессильно признается он. поцелуй гамлета — нечто дикое и горькое, будто он вместе с поцелуем пьет яд. в зеркале — их искаженные изображения, которые тоже целуются: рука горацио все ещё на затылке гамлета, а он удерживает его на месте худыми руками, обхватив за щеки. горацио кажется, что он пьян. горацио кажется, что он узнал что-то, что не должен был. — прости, — ошпарено шепчет гамлет, отступая назад. — я обещал лаэрту прийти, мне надо… горацио останавливает его — молчаливое спокойствие, воплощенная тихая гавань, и гамлета будто утягивает вглубь соленых волн балтийского моря. горацио тихо шепчет ему что-то, все ещё заслоняя от опасностей, мягкие поцелуи покрывают бледные щеки и острые скулы. — а дальше — тишина? — спрашивает его гамлет. — спокойствие, мой милый принц, — отзывается горацио — над виттенбергом ночь, и город празднует свои утраты, а они пьют за свои находки. гамлет остается в его жизни уже навсегда — в аэропорту виттенберга, на бесконечных рейсах, вплоть до того момента, когда они останавливаются в небольшом отеле эльсинора. и теперь он готов вечно слушать хоть о смерти, хоть о шутах и цветах — все они оставляют позади, в виттенберге.