Энтропия

Болезненно-серый цвет стен и немногочисленные вещи хранилища, состоящие из жесткой койки, стульев, стола и рояля наталкивают на мысли, что это либо психиатрическая больница с неплохими условиями, либо санаторий с очень плохими условиями. Мисси не определилась. Она часто лежит на холодном полу, вглядываясь в светло-светло-серый потолок и много думает. Ей остается только это, учитывая, что из занятий только надоевший рояль и сеансы с Доктором, после которых думать совсем не хочется. Иногда Мисси кажется, что она перестала быть Мастером после двенадцатого сеанса с Доктором, он был особенно жесток (сеанс или Доктор– решать вам). И теперь имя Мастер украшает не ее язвительную натуру, а добродетельного Доктора, который добродетельным перестал быть давно, хотя по-прежнему говорит об обратном, уверяя Мисси, что он несет благо, пытаясь изменить ее к лучшему с помощью их сеансов. Сама же Мистресс давно потерялась в этих бесконечных днях ада, похожих на сплошную серую кашицу с алыми крапинками крови. Она лежала на полу и слушала, как за стенами ее сырого хранилища начинает моросить дождь. Капли ударялись о серый асфальт, разбиваясь на осколки, осколки ее сердец. Размеренный стук вторил ее сердцебиению, сливался воедино, образуя мелодию. Нет, не барабанного марша, а печальной симфонии для фортепиано, для холодных продолговатых клавиш, глянцевых и скользких от капель дождя. Казалось, что погода бушевала не то за окном, не то в самом хранилище. Может даже в самой Таймледи. Она ещё долго могла лежать на полу, касаясь подушечками пальцев кафеля. Звук открывающейся двери хранилища не заставил ее встать или, хотя бы, посмотреть на вошедшего. Нет, лишь ее сердца пугливо сжались в грудной клетке, по коже пробежали мурашки. —ты не хочешь встать? Пол холодный, можешь простыть, — он подозрительно вежлив с ней, но она знает, что это лишь минутная маска беспокойства, которое он не испытывает (или же испытывает, но в каком-то извращенном варианте. Это как быть его личной игрушкой, о которой он тщательно заботится, храня на дальней полке хранилища). —мне не холодно, Доктор, — в этом много недосказанного, это немая мольба. Мольба о менее жесткой кровати, по сравнению с которой кафельный пол кажется мягче. Это мольба о прохладной Лондонской погоде, ветре, обнимающем кожу. Но Доктор, кажется, видит что-то другое, что-то грязно-серое в ее мольбе, извращенно-черное и плотнически-кровавое. Холодный пол– холодная пытка таким же холодным оружием, которое крепко сжимают холодные руки. И иногда Доктор совершенно прав: Мисси действительно начинает любить их сеансы. Лишь периодически, когда его сильные руки тянут ее за талию, прикладывают ее голову о кафель холодного пола, когда кончики его ногтей дождем пробегаются по ее позвоночнику, больно царапая кожу. Ей иногда кажется, что так и надо, это не пытка, а единственный способ искупить свои грехи, стать хорошей. Хорошей для него. —Мисси,– имя почти нежно срывается с его губ, хриплый голос вызывает новую волну мурашек. Его Таймледи готова почти бежать к нему в руки, когда Доктор так ласково зовёт ее по имени, это так напоминает ей их Галлифрей, их детство. Она готова поклясться, что распадётся на частицы, если он так же тепло назовет ее Кощей. —да? — Мисси судорожно выдыхает, приподнимается на локтях с энтузиазмом в движениях, чувствуя небывалую лёгкость. —ты знаешь, пора начинать наш сеанс. Огоньки в глазах Мисси мрачнеют, а в животе неприятно скребётся изнутри чувство страха. Оно крутит и болезненно ворочается, вызывает не то изжогу, не то острое желание согнуться напополам. У Доктора от такой картины застывшей полулёжа Мисси с побледневшим лицом и страхом в глазах в животе скрутило совсем иное, болезненно-жаркое и изголодавшееся. Мужчина присел на стул и выжидающе взглянул на Мистресс. Она поднялась с кафеля и неторопливо прошлась к столу. Смысла умолять уже не было, после двадцатого сеанса она в этом убедилась навсегда. На самом деле она уже мысленно составила себе целый список того, как нужно действовать на сеансах, чтобы все прошло максимально гладко. Во-первых, она перестала умолять о пощаде, это только раззадоривает его, возбуждает или злит. Во-вторых, следует выбивать себе хоть каплю самостоятельности. Если раньше он силой прикладывал ее о стол, тем самым нанося удар на ребра, тащил за волосы на постель или просто вжимал в кафельный пол, то сейчас она сама мягко ступает по полу, садится на стол и почти уверенно держится, но в глазах все равно бешено большие чёрные зрачки и желание регенерировать еще несколько десятков раз, чтобы окончательно умереть. Доктор же неумолим. Он резок в своих действиях, словах и мыслях, даже если тщательно скрывает это под ласковым прикосновением шершавых подушечек пальцев к ее фарфоровому подбородку, одобряющее поглаживая кожу, даже если чарующе тянет ее имя, хваля за покорность, даже если в ментальном поле он водой омывает ее плечи. Мистресс думает, что перед ней давно не Доктор, а Валеярд, забравший лицо любимой двенадцатой регенерации. И ей почти жалко его, но лишь несколько секунд, пока его руки не начинают ее душить. Она тщетно хватается за воздух, пытаясь жадно его проглотить, колотит Доктора своими ступнями, вгрызается ногтями в его плечи. Измученное кряхтение. В глазах начинает темнеть, звон в ушах барабанами колотит в висках, по телу разливается лёгкость. Она даже рада, что все так закончится. Глупости. Доктор не дает ей умереть, он ослабляет хватку, а Мисси непроизвольно делает глубокий вдох, начиная кашлять. Вдох, второй, третий. Таймлорд снова с силой сжимает ее тонкую шею, ему кажется, что еще чуть-чуть и он не удержится от желания сломать ее. –ты ведь точно так же играла с жизнями людей, верно, моя дорогая? Тебе было плевать, ты веселилась, убивала и насиловала. Так прочувствуй на собственной шкуре какого это! Мистресс закрывает глаза, жмурится и хватает руки мужчины, пытается оторвать их от себя. Не получается. –Док... тор..., – почти не слышно, скорее по губам читает он, и что-то стукает его в сознании. Он отпускает ее, удерживая ее за талию, чтобы та не свалилась со стола. Таймледи пытается сфокусировать взгляд. Но Доктор не щадит, лишь позволяет немного передохнуть, пока грубо срывает ее рубашку и кружевной бюстгальтер. Леди времени и впрямь надеялась, что сегодняшний сеанс будет разговорно-насильственный, что Доктор будет больно ранить ее словами, говорить о ее поступках, о ее прошлом, о его нелюбви к ней. Но у Доктора свои планы. Он хватает Мисси за запястья и прикрепляет их к оковам, висящим над столом. О, он радостно прикручивал этот элемент декора ещё на первом сеансе, пока Мисси глумилась над ним, ехидно кидая грубые и грязные шутки в его адрес. Теперь никакого ехидства, Доктор иногда разочарован по этому поводу. Ему явно не хватает той Мисси, что с нажимом выбрасывала из себя ядовитые слова, давя языком так, чтобы яд сочился по подбородку и капал на его сердце, прожигая в нем дырку. Он скучал, ведь Мисси больше не царапала его лицо в попытках избежать сеанса, не сопротивлялась. Даже когда она рыдала под ним, извивалась и умоляла о пощаде было лучше, чем сейчас. Таймледи казалась фарфоровой куклой, которую можно двигать, сгибать и управлять как хочешь. Этот гибкий фарфор плавился в руках и вызывал определённые желания у Доктора. —Доктор, — Таймлорд не ожидал того, что Мисси скажет что-то. Она уже давно просто молчала на их сеансах, издавая лишь всхлипы и редкие стоны. —Можешь закрыть окно? Мне очень холодно, – мягкая просьба. Доктор не возражает. Все лишь для его любимой фарфоровой куклы, для ее благополучия. Он закрывает окно, а Мисси знает, что холодно ей вовсе не из-за сильного ветра и усилившегося дождя. Ей холодно от Доктора и каждого его прикосновения. От желания выйти на улицу, встать под капли и смыть с себя всё. Раствориться в дожде, перед этим вздохнув землистый запах, прокрутить на языке такое элегантное "петрикор". Такая любовь к погоде была свойственна не ей, а Кощею. Не ей, а Люмиат, ее почти чопорно-доброй-послушной регенерации. Мистресс кривится, кажется, она и есть эта регенерация. Доктор продолжает. Выцеловывает бледную кожу, проходится по узким плечам, усыпанным чёрными родинками. Язык скользит по линии ключицы. Внезапная вспышка боли заставляет Мисси пискнуть. Зубы Таймлорда с силой вгрызаются в кожу, оттягивают, образуя на белом-белом красный-красный-красный. Внутри Доктора скребется кровавая жажда, монстр по кличке Валеярд довольно урчит. Доктор облизывается. Он опускается ниже, натыкаясь ногтями на затвердевшие соски, сжимает и выкручивает их, вырывая из Мистресс жалобный вскрик. Губы касаются ореола, острый язык чертит влажные круги, пока рука сжимает грудь. Насытившись этим, монстр требует большего. Мужчина не отказывает. Он опускается ниже, кладёт ладони на бедра Мистресс, сквозь плотную ткань юбки ощущая лёгкое подрагивание ее ног. Он доволен. Он горд, что вызывает у нее страх, стыд. Он учит ее быть хорошей девочкой. За окном усилился дождь, превратился в ливень. Капли сползали вниз по стеклу, образуя кровавые подтеки. Гнулись деревья, низко склоняя раскидистые ветви к траве, погибая в танце с ветром. И если раньше Мистресс сказала бы, что это война и ненависть ветра к растениям, то сейчас она объяснила бы это так: неумелая любовь, причиняющая боль, слезы и кровь. Таймлорд неспеша расстёгивая замок юбки, она шуршит и падает вниз. Мисси не сопротивляется. Не помнит какого-то это– остервенело вырываться из хватки, угрожать, биться, будто загнанный в угол зверь. Она забыла. Забыла их первые сеансы. Но он помнит. *** Тупая боль гулким стуком пронеслась по спине, когда Доктор припечатал ее к стене, нависая сверху. Его глаза– две черных дыры— вытягивали из Мистресс надежду на спасение. Она не сдавалась. —пусти меня, немедленно! Если не хочешь получить удар зонтика между лопаток, который либо выкрутит твои органы, заставляя их слипнуться между собой и разорваться, либо превратит тебя в подобие поджаренной мумии!— Таймледи пока не опускается до физических атак. Надеется, что ее дорогой Доктор опомнится, передумает и отпустит. Не отпускает. Лишь тогда Мисси шипит, выгибается и хорошенько проходится ногтями по его щеке, кровь остается на ее ладонях. Секундной запинки Доктора хватило, чтобы Мистресс вырвалась и на всех порах помчалась к двери хранилища, пытаясь выломать замок, стирая свои пальцы о грубый метал и напрягая мозг, который никак не хотел работать. Но все это бессмысленно. Сильные руки хватают ее за волосы, ломая весь пучок, тянут на себя так, что Мистресс просто падает, не приземляясь на кафель полностью лишь потому что Доктор удерживает ее за волосы. Он поднимает ее, тащит к столу, пока Мисси всячески материт его на Галлифрейском и корчится от боли. Таймлорд хорошенько прикладывает ее головой о стол, разбивает ей нос. У Мистресс шок, она может лишь бесшумно глотать воздух ртом, распахнув свои голубые глаза так широко, как только можно. Мужчина не унимается, прижимает ее к себе, кусает за губы, слизывая с них кровь, что уже рекой скатывалась с носа. Она кусается, оступается на ступеньке и теперь уже падает на пол. Последние шпильки вонзаются в мягкую кожу. Доктор нависает сверху. Вжимает ее хрупкое тельце в кафель, разворачивает и наваливается, со всей дури впечатав ее в пол. Рука перемещается на грудь, расстегивает одну пуговицу и проникает под блузку, вторая же тонет в складках ее юбки, пытаясь на ощупь найти подол, чтобы прорваться вверх. Его дыхание ударяет в ухо, страшное рычание заставляет Мисси дёрнуться и мелко задрожать. Он шепчет ей самую отвратительную и стыдную правду, мерзкую ложь и пугающее будущее. Грязь-грязь-грязь. Он нарочито долго скользит по ее ноге, царапая бедро, вычерчивая там слово "Доктор", он клеймит ее и присваивает себе. Мисси плачет. Таймлорд отодвигает нижнее белье и косточкой фаланги ведет по чувствительной плоти, обводит клитор, давит и пытается прорваться внутрь. Мисси кусает губы, жмурится и сжимает бедра сильно-сильно, желая помешать Доктору, желая спасти себя. —тварь, — он давит-давит-давит и от этого больно-больно-больно. Сокращённые и наряженные мышцы делают больнее-больнее-больнее. Доктор вонзается в ее ментальное поле, разбивая весь защитный барьер, что и так трещал от усталости и потрепанности своей хозяйки. Мистресс страшно. Она чувствует, как темное-темное-темное медленно ползет в ее голове, барабанами ударяя по воспаленному мозгу. Он заражает ее своим Валеярдом, своим добром и чем-то кровавым. Он толкается сразу двумя пальцами, не заботясь об ощущениях его Таймледи, смешивает ласкающие движения с жёсткими поворотами и кусает-кусает-кусает ее за шею. Таймледи почти забылась, потерялась и перестала реагировать на реальность, пытаясь либо отключить мозг, либо бессмысленно сопротивляться, но окончательно ее мозг проело, когда она услышала звуки снятия брюк. Ее передернуло, она постаралась выкарабкаться из хватки мужчины, чувствуя прилив сил, желание жить и острую нужду в ускорителе частиц. Но не успела она даже предпринять хоть какую-то попытку побега, как Доктор снова усилил свою хватку, заламывая ей руки до хруста и сразу входя во всю длину за один толчок. У Мистресс потемнело в глазах. Боль была настолько острой, что горло отказывалось производить звуки, на щеках появились солёные дорожки, разъедающие кожу. Нечленораздельные звуки хрипения-крика-стонаболи внезапно вывалились пучком, от такого аккомпанемента даже Доктор нахмурился, переставая двигаться. Он застыл, малейшие признаки адекватности проступили в мозгу. Таймлорд положил ладонь на щеку Мистресс, мягко провел по скуле и поцеловал в макушку. Мисси зарыдала вслух. –это означает, что ты становишься на путь добра, – Доктор хвалит, гладит ее и успокаивает, жалеет, пока может. Но в Мисси горячо-горячо-горячо, и он не может не продолжить. Конечно, толчки становятся более аккуратными, но лишь в начале. Мисси больше не сопротивляется. Двенадцатый сеанс ее погубил. *** Не сопротивляется она и сейчас, на уже неизвестно каком сеансе, когда Доктор уже полностью остервенел, а она превратилась в серое-серое-серое. Но она запятнана красным-красным-красным, когда он заканчивает их сеанс. Он уходит, а Мисси медленно сползает на пол, клубочком сворачиваясь под столом, касаясь обнажённой кожей холодного-холодного пола. Капли за окном медленно опускались на асфальт, дождь прекращал идти. Лишь вода стекала по листьям, падая вниз-вниз-вниз. Мисси засыпает. *** Доктор находит ее ранним утром, сидящую под столом и обнимающую колени. Она точно знает. Это ее последний сеанс.