Нож и скальпель

      Вонь. Лютая трупная вонь от некогда живого человека… Профессор медицинского университета Кондрат Вернер положил на место скальпель. Это был человек относительно молодой, 32 года всего, в старом учительском костюме, цветом мартовской слякоти, что была в тот момент на улицах Сквернóполя (Кондрат же, впрочем, отрицал всякие неприятные связи). На белоснежной рубашке лежал бордовый галстук, на ногах были чëрные туфли чуть меньшего размера, чем стопы Вернера, а шея была обвязана блекло-зелëным шарфом. Чуть причесав рукою свои тëмно-русые волосы, совсем позабыв про то, что недавно он копался ею с детским энтузиазмом в своëм недетском учебнике, профессор нарушил тишину: — Все всë поняли?.. — пробурчал он сквозь медицинскую маску.       Ещë пять человек в кабинете… Ушли. Не было их. Воспользовались рассеяностью своего наставника и сбежали. А может, впрочем, никто даже и не приходил вовсе, но этого уже не узнать. — Тьфу… И вправду, чего этой науке учиться? У них же жизнь, романтика! — Кондрат посмотрел на еле видный циферблат на стене, — И мне бы к жизни, что ли…       Снял перчатки с маской, кинул их на лицо трупа и тяжело и скоро вышел из кабинета, чуть не столкнувшись с одним из немногих своих коллег. — Кондрат! Куда пошëл?! Судя по расписанию… — Судя по расписанию, я должен к вечеру быть свободен, а не заниматься сверхурочно с этими бездарями… — тихо так и медленно ответил Вернер. Перед ним стоял профессор Георг Свисших, грузный старичок прошлого века, любитель тишины и часовых лекций, разбавленных историями с молодости, который по совместительству являлся заместителем директора. Одет он был в смоляной парадный фрак и накрахмаленную рубаху с чернющей бабочкой и такими же чëрными пятнами, которые подверглись некудышной попытке от них избавиться. В его седой постриженной и растрëпанной бороде виднелись мелкие крошки, а на секретной залысине (настолько секретной, что о ней знал весь университет) красовался чуть упавший на бок цилиндр. В руках держал он небольшой кожаный чемоданчик и свëрток бумаги, — И тех даже нет, знаете-с. — Знаю, конечно знаю! Отчего ж не знать? — прохрипел старик, — Так значит в вас-то беда, а не в детях ваших. — Мои дети всегда на месте, а где ж студенты — понятия не имею. — А понятие иметь надо! Надо, конечно надо. А то без понятия и смысла всему сему нет. — Ну, хоть в этом мы с вами будем согласны. — А что толку-то в согласии, если дети убежали, и вы за ними спешите? — А что изволите-с делать? — Изволю-с… Гм, да знаете что? Чëрт с вами, да, ступайте, куда ступали. Мне, собственно, и самому ступать надо. Да, ступать-то поскорее, а то вы меня задержали, ха!.. Ха… Жëнушка убьëт… — прошептав как бы про себя последние слова, ушëл старческим бегом.       Кондрат пошëл за ним следом, но медленно так, чтобы не обогнать. По пути встретился косенький уборщик, которого Георг отвлëк от прослушивания лекции у двери одного из кабинетов. Вздрогнув от неожиданного шлепка, мальчик быстро принялся двадцатый раз протирать один и тот же участок пола, а как заместитель директора отошëл от него, снова уткнулся ухом к двери. Георг, конечно, заметил это, но, махнув рукой, пошëл дальше к выходу.       Через пять минут Вернер был на улице. Тихий ливень и мерзкая грязь тут же бросились ему в его уставшие глаза. «Зонта нет, — профессор посмотрел на вечернее небо. — И никогда не было…» Из-за входа шагнул раз — начал промокать пиджак. Шагнул два — прилипли брюки к коже. Шагнул три — волосы, как маслом слизаны небрежно. И так шаг за шагом Кондрат начал сливаться с окружающей его средой, растворяться, как кубики сахара.       Древние томные дома украшали своей серостью городские улицы. Каждая стена, каждый кирпич и каждый камень, что когда-то были с таким трудом возложены в здание, а теперь совсем разбиты временем, отражали на себе всю ту тяжесть, что приходилось переживать жителям Сквернополя: вот уж какой год бушевал мор, который, будто крестьянин деревенский, радостный такой и простой, косит своею косой всë то, что может скосить. И доносилось из местных сиротских домов:

Мор он страшен и коварен!

Кашлем нас он доконал.

Лоб наш донельзя в пожаре…

Дьявол будто нас проклял…