Так шепчет лёд

      Накануне отъезда Владимира я остался у него. Мне не хотелось отпускать его настолько, что я провёл всю ночь в его объятиях, отказываясь спать, лишь бы побыть с ним подольше. Меня не покидало странное предчувствие, о котором я не мог признаться даже сам себе: что-то обязательно должно было произойти. И в этом «что-то» я явно должен был сыграть какую-то роль, ведь не просто же так я оказался здесь. Я поднял взгляд, глядя на спящее лицо Владимира, такое спокойное и расслабленное. Он обещал уехать всего лишь на пару недель, но это время казалось мне вечностью. Мне захотелось коснуться его и поцеловать. Засыпать я категорически не хотел, стараясь бороться с накатывающим сном, ведь наша ночь длилась почти до рассвета. Под утро сон всё же настиг меня, и я, полностью побеждённый, забылся.       Первые дни отсутствия Владимира я совершенно не знал, что делать. Жить без чёткого расписания оказалось непросто. В своём времени я привык следовать графику, который мало чем отличался изо дня в день: просыпаться по утрам, идти на пары, проводить время с друзьями или зависать в библиотеке нашего университета, которая казалась мне чертовски интересной, особенно архивные записи прошлых столетий. Сейчас же, в 1904 году я был полностью свободен от любых дел, не считая своей офицерской службы (которую я не знал, как нести). К счастью, моя болезнь позволяла мне «бездельничать», но я совершенно не мог подумать о том, что делать тогда, когда мне будет сказано возвращаться к службе.       Мой слуга Фёдор, которому я, как выяснилось, доверял больше всего, даже испугался, однажды заметив, что «Его Высочество совсем не выходит из дома». Оказалось, что настоящий Дмитрий не был таким уж домоседом и всегда отлучался по каким-либо делам. Я осознавал своё более высокое положение, так что слуги едва ли могли диктовать мне, куда отправиться, но на третий день пребывания дома я решил всё-таки соответствовать образу настоящего Дмитрия. Ещё с утра я распорядился подготовить экипаж для своей поездки в город. Место назначения я не уточнил, но решил начать с простого: посещения местного рынка. Должен же я знать, что творится за пределами этих роскошных особняков и ресторанов, в которые водил меня Владимир.       Начать свои «выезды» я решил с Марсова поля. Я не знал, зачем я туда еду, что я хочу найти, что буду покупать и буду ли вообще, но нужно было создавать вид бурной деятельности. Интересно, насколько в этом времени верят в самозванцев?       Я попросил извозчика по имени Трофим проехать по Невскому проспекту. Трофим не задал ни одного вопроса, лишь угрюмо кивнул на мой полу-приказ полу-просьбу и тронулся. Я же украдкой смотрел из окна экипажа на знакомую мне центральную улицу города. Не видеть на дороге автомобили, светофоры и не стоять в пробках ощущалось слишком необычно. Я всегда мечтал, чтобы из города исчезли все машины, а вместе с ними и пробки, но никогда не думал, что мечта может исполниться так внезапно и таким странным образом.       Когда мы проезжали Дом Зингера, одну из наиболее популярных достопримечательностей Петербурга, я резко попросил Трофима остановиться. Тот и бровью не повёл, останавливая экипаж и замирая на месте. Молчаливость моего «водителя» меня ничуть не отвлекала. Дом Зингера был прикрыт строительными лесами. Я, пребывая в полном шоке, таращился на вывеску с ярко-красными буквами «Компания Зингеръ. Швейные машины», окончательно потерявшись. На мой странный вопрос по поводу посещения здания, невозмутимый Трофим заметил: «Таки не достроено ещё, барин». Я зарёкся зайти в это здание сразу же, как только оно откроется в этом времени.       Воодушевлённый недостроенным «Зингером», я решил внимательнее разглядывать улицы, чтобы найти такие же незавершённый здания. Это превратилось для меня в увлекательную игру, и я немного успокоился перед предстоящим посещением рынка. Однако моё спокойствие длилось недолго. Внезапно экипаж резко тряхнуло, и я почти подпрыгнул на сидении, больно ударяясь головой о стенку. Снаружи раздался пронзительный женский крик, и я услышал людской гам. Выглянув из окна, я заметил собравшуюся вокруг экипажа толпу. Не медля ни минуты и не успев подумать, я открыл дверь, вышел на улицу и тут же увидел страшную картину: Трофим пытался унять испуганного коня, а возле колёс экипажа, присыпанных белым снегом, лежала человеческая фигура. Вокруг шушукались люди, а я так и не мог понять окончательно, что произошло. — Задавили! — Раздалось где-то в толпе собиравшихся зевак. — Враки всё! Он сам бросился под копыта лошади, я сама видела! — Воскликнул женский голос. — Вот прибудет полиция, всё им и расскажешь! Нечего народ пугать! — Кричал третий голос. — Да кто вообще будет разбираться с этими пьяницами?! Туда им и дорога! — Гневно кричал кто-то.       Я вертел головой направо и налево, пытаясь хоть что-то понять, но из-за нарастающего шума всё становилось ещё хуже. — Трофим… — Просипел я, — Что случилось?       Трофим слегка похлопал всё ещё возбуждённую лошадь по морде и закачал головой. — Не виноват я, барин… Не виноват. Они сами под копыта кинулись… Ишь как поджидали. — Он говорил почти надломленным голосом, полным досады, или мне так казалось.       Разбираться, что произошло на самом деле, было некогда. Особенно мешала нарастающая толпа. Не хватало ещё угодить в местную полицию. Толпа же, как назло, только наступала. Помочь мне было некому, и пришлось действовать в одиночку. — Помоги загрузить его в экипаж, — твёрдо проговорил я, обращаясь к Трофиму. — Живо!       Мой перепуганный извозчик тут же оставил лошадь и ринулся ко мне. Я не был физически слабым, но поднять целого человека я не мог. К счастью, мощный Трофим с лёгкостью поднял нашу «жертву» и понёс к дверям экипажа, которые я заботливо приоткрыл. Я помог уложить пострадавшего, а сам забрался в экипаж следом. Не успел Трофим схватить вожжи, как я тут же крикнул ему: — В больницу! Гони!       А сам я занавесил окна, чтобы избежать любопытных взглядов. Как хорошо, что ни у кого не было фотоаппаратов и социальных сетей. А у этого времени определённо есть плюс.       Наш экипаж мчался по улице, а я даже не знал, куда именно. Какие были больницы в Петербурге и где они находились, я тоже не знал, но Трофим, видимо, был уверен в направлении. Я решил довериться ему и воспользоваться свободной минуткой, чтобы разглядеть потерпевшего. Это был весьма молодой юноша, может быть, моего возраста, но с удивительной внешностью. Если бы не старая шинель, или её подобие, разорванная рубашка и какая-то странная, явно заношенная до дыр обувь на ногах, я мог поспорить, что этот юноша выглядел как настоящий дворянин. Русые растрёпанные кудри, ровный прямой нос, тонкая линия плотно сжатых губ выглядели до боли знакомыми. — Приехали, барин, — раздался голос Трофима, и я тут же отмер.       Взглянув в окно, я увидел здание Мариинской больницы.       Не дождавшись, пока мне откроют дверь, я наплевал на все правила приличия, вылетел из экипажа и понёсся в сторону входа в больницу. Я никогда не был здесь даже в современности, но решил положился на свою интуицию. Не зря говорят, что в экстремальной ситуации человек действует иначе. Видимо, заметив бегущего офицера в военном мундире, из больницы, как по мановению волшебной палочки, показалось несколько фигур. В суматохе я не успел толком ничего объяснить, отрывисто говоря о «пострадавшем» и о «дорожном происшествии».       Мой вид, судя по всему, внушал людям какой-то не то страх, не то благоговение, но тут же, не успев дослушать мою хаотичную историю, рядом с моим экипажем оказались люди с носилками. Пострадавшего юношу мигом погрузили и направились обратно. Всё происходило слишком быстро, чтобы я мог это осознать. Вернувшись к экипажу и расплатившись с Трофимом, я приказал ожидать, а сам снова отправился в сторону больницы.       Кто-то стал обращаться ко мне, не опуская то самое «Высочество», расспрашивал о юноше, интересовался моими распоряжениями. Я искренне не понимал, что от меня требовалось, но всё-таки, видимо, упомянул палату и лечение для пострадавшего. Люди сновали туда-сюда вокруг меня даже больше, чем вокруг настоящей жертвы.       Я не разглядывал виды больницы, не фиксировал никакие отличия с реальностью, лишь позволял себя вести в какие-то комнаты. Мне задавали какие-то вопросы, я что-то отвечал. Никто ни разу не придрался к моей речи, не сказал слова против моих воли и желания, лишь молча исполняли мои приказы, которые я раздавал чисто на автомате.       Чуть позже, сидя в какой-то комнате, похожей на комнату ожидания, но в которой я находился один, я осознал случившееся. Мой экипаж каким-то образом сбил человека прямо в центре города. Судя по многочисленной возне, пострадавший был жив, и я немного успокоился. Мне принесли чаю и, раскланявшись, объяснили, что «всё будет исполнено в наивысшей степени». Мне же оставалось только ждать.

***

      За строгой деревянной дверью находилась одиночная палата, по крайней мере, я так мысленно называл это изолированное помещение. В отличие от современности, эта комната напоминала мне какие-то покои для явно обеспеченных людей, может быть, даже комнаты в моём особняке на Мойке. Впрочем, это я лично отдал приказ отправить этого загадочного красивого юношу в одиночную палату.       Стоило мне появиться в дверях, как меня одарили тяжёлым взглядом. Юноша сидел на постели полулёжа. Его взгляд был ясен, пронзителен и светел, повязка на голове никак не портила его золотистые, небрежно рассыпавшиеся локоны, а повязка на руке его явно мало беспокоила. Всё его внимание сосредоточилось на мне. — Чего уставился? — буркнул он, не переставая таращиться на меня. — И тебе добрый день, — спокойно ответил ему я, скрывая своё волнение. — Я хочу сказать тебе, что всё произошедшее на Невском — чистая случайность. Мой извозчик не хотел сбивать тебя, а я не давал такого приказа… Я даже не думал об этом.       В своих словах я был более чем твёрд — мне бы не пришло в голову причинять вред постороннему человеку, которого я даже не знал (а даже если бы и знал, всё равно не причинил). Мой же собеседник меня как будто не слышал. — Вашему сословию, — почти прошипел он, — слишком легко всё даётся. Как же это легко — откупиться деньгами, и тебе ничего за это не будет…       Юноша тряхнул головой. Я поджал губы, будто ощущая свою вину, хотя виноватым я себя не считал. Я стоял перед ним в том самом белом парадном мундире, а после посещения больницы я бы нанял извозчика и поехал к себе в роскошный особняк. И наверное, так сделал бы каждый на моём месте. А что ждёт этого парнишку? — Это не легко, — выпалил я и осёкся, — здесь тоже бывают трудности.       Мой аргумент даже не звучал как аргумент. Парнишка хмыкнул и хотел было скрестить руки на груди, но повязка на руке мешала. — У вас нет никаких трудностей, — уверенно продолжал он. — Всё, что вы пытаетесь делать, чёртовы буржуи, это жить за счёт обычных людей, которые едва сводят концы с концами. Попробуйте как-нибудь потрудиться на фабрике в течение четырнадцати часов…       Слова этого юноши больно ранили меня. Самое странное было то, что я был таким же простым парнем, как и он, я был тем обычным Артёмом из будущего, который ходил в университет, иногда не мог найти денег на какие-то покупки, делил с друзьями счета и не упускал возможности урвать даже маленькую скидку в какой-нибудь студенческой кофейне. Но сказать этого юноше я не мог, потому что он всё равно бы мне не поверил. В глубине души меня разрывало чувство нашей с ним похожести, но мне как будто была отведена совершенно иная роль. — Я не работал на фабрике, ты прав, — согласился я. Мой мундир вдруг стал мне небывало тесен, и я невольно повёл плечами. — Я даже уверен, что не смогу там работать.       Юноша цокнул и отвернулся. Я позволил себе задержать на нём взгляд подольше. Его эмоции выглядели настоящими и ощущались тоже по-настоящему. Он не изображал обиду, вместо неё на его лице были гнев и, возможно, досада, но давать советы этому парнишке я не мог. — Эта одежда, — я коснулся рукой галунов на своём мундире, — кажется мне чужой. И я чувствую, что играю какую-то роль, с которой точно не смогу справиться. Как будто человек внутри этой одежды вовсе не я, но должен быть этим «я», хотя настоящий «я» совсем другой.       Весь поток моего сознания будто вырвался из меня, так внезапно, что я даже забыл о том, кому я это говорю. Я глядел в пол, рассматривая странные узоры. Что-то во мне надрывалось, и безумно захотелось кому-то высказаться. Интересно, смог бы я сказать то же самое Владимиру? Наверняка он не воспринял бы мои слова всерьёз. — Ты звучишь так, как будто против существующего порядка вещей, — хмыкнул юноша, — но это просто слова. Тебя и таких, как ты, более чем устраивает ваша одежда. — Парнишка взмахнул руками. — А примерили бы вы чужую, тогда заговорили бы иначе. — Мне кажется, ты мало знаешь обо мне. — Я позволил себе присесть на кресло. Я робел в присутствии этого юноши и не мог этого скрыть. — Мы… А точнее, я пытаюсь помогать. Тебе, твоим друзьям и просто людям. — Я задумался, вспоминая найденные бумаги. — Моя семья делает большие пожертвования в Императорское человеколюбивое общество. Ты слышал что-нибудь о князьях Львовых?       Глаза парнишки на мгновение расширились, взгляд загорелся сильнее. Он даже слегка подался ко мне вперед и прищурился, ища какой-то подвох, а потом снова отпрянул. — То есть ты тот самый Дмитрий Львов? — недоверчиво спросил он.       А мне только и оставалось, что удивляться своей популярности, ещё и среди простых людей. Почему-то мне казалось, что я совсем не известная фигура у рабочих и крестьян. — Иногда я так себя не ощущаю, — пробубнил я, но юноша проигнорировал мои слова. — Да, это я, по крайней мере, на данный момент.       Иронии юноша не понял. Он продолжал смотреть на меня с лёгким прищуром, но его лицо больше не выражало те гнев и презрение, как несколько минут назад. — Раз уж ты знаешь моё имя… — осторожно начал я, — то не будет ли честно теперь мне узнать твоё? — Алексей. — Парнишка вытянул руку вперёд, и мне пришлось подняться и приблизиться к его кровати, чтобы пожать её. — Алексей Смолов. Рабочий. С Путиловского.       Я робко улыбнулся, не зная, как разговаривать с рабочими из двадцатого века. Если бы этот Алексей встретился мне в реальной жизни, мы бы могли смело отправиться с ним в ближайший бар или просто обменяться контактами. А делали ли так в Российской Империи? — Значит, ты у нас Царевич… — медленно произнёс Алексей. — Скажи, Царевич, а тебе не кажется несправедливым вот это вот всё? Сижу я здесь пред тобой на больничной койке, а завтра меня вышвырнут куда-нибудь… — Не вышвырнут, — заверил его я, — я оплачиваю эту палату и пока не прикажу, никто не прогонит тебя отсюда.       Иметь высокое положение оказывалось полезно. В груди что-то затеплело, и в голове промелькнула мысль о том, что я смогу ещё не раз воспользоваться своим положением. От волнения покалывало кончики пальцев. — Значит, я могу оставаться здесь столько, сколько захочу, — снова повторил Алексей тем же тоном, оглядывая палату. — Столько, сколько потребуется, — поправил его я. — Будет неправильно отправлять тебя на улицу в таком состоянии. Работать ты тоже не сможешь какое-то время… В конце концов, это моя вина, что ты оказался здесь, — закончил я.       Алексей смотрел на меня с серьёзным видом, но потом сразу же смягчился и даже немного расслабился. — Хорошие ты вещи говоришь, Царевич… Хотел бы я слышать это чаще.       Алексей откинулся на подушки и зажмурился от боли: его голова коснулась деревянного изголовья кровати. — Ваше Высочество. — В дверях показалась медсестра, с которой я разговаривал недавно. — Прошу меня простить, что прерываю Ваше Высочество, но мне необходимо сделать перевязку пациенту.       Она застенчиво опустила глаза в пол в ожидании моего ответа. Я поспешил подняться со стула. Заверив Алексея, что я зайду в другой раз, я поприветствовал медсестру. Та не подняла глаз на меня, но вежливо поклонилась. — Буду рад увидеть тебя снова, Царевич. — Алексей подарил мне на прощание свою улыбку.       Покидая больницу, я размышлял о том, где я мог видеть этого необычного юношу. Его лицо казалось мне чертовски знакомым.

***

      Когда я вызвался пойти на вечеринку к Юсуповым, то совсем не думал, что окажусь там, где в итоге оказался. История оказалась крайне трагикомичная. В Петербурге вошли в моду костюмированные балы, но если бы мне рассказали об этом раньше, то я, наверное, надел бы что-то соответствующее. Однако я притащился на праздный вечер в парадном мундире. Феликс открыто посмеялся надо мной, но сказал, что так будет даже интереснее.       Мы покинули дом на Мойке, дернув первого попавшегося извозчика. На улице стоял мороз, а спутник мой был одет в платье в стальных блестках, соболью шубу, а на голове у него была бриллиантовая звезда-диадема, принадлежащая его матушке. — Как часто ты так делаешь? — посмеялся я, внимательно изучая образ князя Феликса. — Неужели еще никто не понял, кто под этим платьем? — Успокойтесь, Дмитрий, обычно они не успевают понять, — небрежно ответил он мне и махнул рукой.       Мне были неведомы его планы, а еще я искренне не понимал, как можно такое вытворять и зачем. Когда мы сошли на Невском, к нам присоединился его брат. Я совершенно не помнил, как его зовут, а потому старался помалкивать, а также играть, беря мою так называемую спутницу под руку. Судя по тому, что в курс дела меня вводить отказывались, такую авантюру Дмитрий и Феликс проворачивали уже не в первый раз.       Оказавшись в том же переулке, где меня просили дать сигаретку, я увидел все эти лица, которые там прятались по углам. Сейчас подойти ко мне никто не решился, но смотреть не перестали. В один прекрасный момент, я понял, что потерял князя из вида, а несколькими минутами позже заметил, как за ним приударил гвардейский офицер, который всем видом — комичным для меня — пытался показать, что защищает даму от уличных мальчишек.       Я улыбался, когда они подошли ко мне, представился братом, как и было оговорено, а после этот самый офицер позвал еще троих своих друзей, и они пригласили нас ужинать у «Медведя». Сначала я рассмеялся, как полный дурак, но быстро сообразил, что это название ресторана. Хотя, один из этих мужиков на медведя вполне был похож. Я уже представил, как иду в малознакомый дом и усаживаюсь там за самый обычный стол, чтобы выпить чего-то крепкого. Воображение рассмешило меня, ведь я понятия не имел, как тут выглядят дома офицеров, и представил обычную квартиру, похожую на мою на Крестовском.       Пока мы добирались до ресторана, Феликс успел обмолвиться мне, что согласился поехать только потому, что боялся этих странных мужчин. И тут мне тоже стало страшно. Что делать дальше, мы совсем не знали, но позже, оказавшись в шуме и гаме ресторана, от веселья уже не смогли сдержаться.       Часом позже четыре не самых галантных кавалера попросили отдельный кабинет. Вызвали цыган, чтобы еще больше поднять настроение. Музыка и дорогое шампанское так распалили кавалеров, что отбиваться от их внимания пришлось даже мне. В один момент тот самый мужчина, похожий на неповоротливого медведя, сдернул с меня и так державшуюся на честном слове маску. Я услышал сдавленный вздох князя и понял, что дело плохо, и так быть не должно. Испугавшись последующего за моим разоблачением скандала, я схватил со стола бутылку шампанского и швырнул ее в сторону, чтобы отвлечь внимание. Получилось так, что бутылка эта попала прямо в зеркало. Раздался звон битого стекла. Гусары наши стояли в полном оцепенении, а мы тем временем ломанулись к двери, быстро сбежали по лестнице и оказались на улице.       И полетели мы на первом извозчике в глухую ночь, в открытых санях, полураздетые. Точнее, я успел прихватить верхнюю одежду, а вот моя прекрасная спутница в одном платье и бриллиантах выглядела очень замороженной, но довольной собой и своей проделкой. Кто бы мог подумать, что эта совсем безумная красотка — сын достойнейших родителей. — Шуба! — выкрикнул я, когда мы уже были далеко от ресторана.       Князь только рассмеялся надо мной и добавил, что теперь, как бы мы ни старались, всем и все будет известно. Он только обещал, что не выдаст меня.       Остановились мы в подвале у цыган, чтобы немного перевести дух и подумать, что же с нами будет дальше. Я молча смотрел на этот хаос, упустил момент, когда князь успел переодеться, стянув одежду у артистов, и обнаружил его уже сидящим рядом, с бокалом в руках. — Мне нравится такая игра, — начал он как бы невзначай, — она льстит моему самолюбию. Женщинам нравиться я еще мал, зато могу покорить мужчин. — От этого всего могут быть последствия, — тихо добавил я, отпивая из своего бокала. — Например, можно привыкнуть, что ухаживают за тобой. Тогда уже не захочется чего-то иного. Женщины за тобой ходить не будут. — А я люблю только себя! — выкрикнул он и снова громко рассмеялся. — Я уже привык, что ухаживают за мной, и сам ухаживать не хочу. Мне нравится быть предметом любви и внимания. Важно то, что исполняются мои прихоти. Мне ни до кого нет дела.       Его было легко понять. Если бы у меня было такое же положение, как у семьи Юсуповых, я бы размышлял так же. Не знаю, кем себя считал Дмитрий, а вот Артём совершенно точно таким похвастаться не мог. — Ты не любишь женщин? — спросил я его прямо, и ответ последовал почти сразу. — Люблю, — коротко ответил он и чуть позже добавил. — Люблю, когда есть за что. Иные значат для меня очень мало. Знакомые дамы редко соответствуют моему идеалу. Они очаровывают и разочаровывают. Мужчины честней и бескорыстней.       Я отвернулся, немного смутился и уставился на поднимающиеся пузырьки в бокале. — Не знаю… — выдавил я из себя, ярко вспоминая ночь, проведенную с Владимиром. — Меня возмущает человеческая несправедливость к тем, кто любит иначе. Можно отрицать однополую любовь, но не самих любящих. Нормальные отношения противны твоей природе. Но виноват ли ты в том, что таким создан?       И тут я все понял. Мне не было смысла скрываться с самого начала. Вероятно, Дмитрий с князем Феликсом были довольно близки, раз он поделился с ним своей тайной. Для своих юных лет он был довольно рассудительным и сообразительным. Оказывается, что мы с Дмитрием очень похожи, ведь нам нравятся одни и те же люди. Если я все же вернусь в свое время, то не могу себе представить, как буду сидеть с моими друзьями после того, как пил шампанское в компании Феликса Юсупова.       Когда очередной извозчик довез меня до дома, уже стояла непроглядная ночь. И если в моем времени Петербург никогда не спал, то сейчас было тихо, как в гробу. Поэтому перешептывания женщин, стоящих на Певческом мосту, я слышал довольно отчетливо и весь покрылся мурашками. Веяло от их шепота чем-то зловещим, неестественным и даже магическим. Однако эти две непонятного возраста женщины, скрытые за темными мантиями, разожгли мое любопытство. Я встал возле ворот своего особняка и прислушался, готовый тотчас забежать внутрь и там спрятаться. — Слабости человеческие не имеют власти над ним, — жарко шептала одна, — грех ему неведом. Жизнь его — пост и молитва.       И как бы страшно мне не было, мне захотелось познакомиться со столь интересным объектом воздыхания женщин. Захотелось мне пройти мимо и посмотреть, заметят ли дамы меня, а те сели прямо на сырой снег с такими торжественными лицами, словно ждали прибытия чудотворной иконы.       Вскоре произошло то, что заставило мои кости заледенеть. За спиной послышались шаги и хруст снега, а потом тяжелая рука с узловатыми пальцами опустилась на мое плечо. Да так опустилась, что будто обожгла всего. Я едва не выпрыгнул из собственного тела и даже почти закричал. — Здравствуй, голубчик, — произнес он так противно, что лицо мое против воли скривилось, и потянулся, будто бы хотел облобызать.       Меня почти вывернуло наизнанку, тело трясло, а в голове было горячо настолько, что заболели глаза, как при простуде. Я отпрянул, выглядя при этом полным дураком, а мужчина злобно улыбнулся и подплыл к женщинам, совершенно не стесняясь, прижал их по очереди к своей груди и расцеловал с видом отца и благодетеля.       На него даже не нужно было смотреть, чтобы понять, что человек неприятен. Аура у него была настолько тяжелая, и она проехалась по мне, словно катком. Мужчина был среднего роста, очень худощав и мускулист, с чрезмерно длинными руками. На лбу, под всклоченными волосами, яркий толстый шрам. Лет мужчине было около сорока, а надет на нем был кафтан, шаровары и высокие сапоги. С виду — обычный крестьянин.       В тот момент, когда я, словно под гипнозом, разглядывал его, он повернулся и разглядывал уже меня. Грубое лицо с нечесаной бородой, толстый нос, бегающие водянисто-серые глазки, нависшие густые брови. Он изображал непринужденность, но я готов был поклясться, что он смотрит на меня и сам боится, но вместе с этим еще и пристально следит.       Подходить ко мне мужчина передумал и таки обратил внимание на женщин, которые ему буквально в рот заглядывали. Говорил он глухо, и я почти ничего не расслышал, так и стоя в сторонке, будто кого-то ждал на углу дома. Поцеловав дамам руки, мужчина двинулся в мою сторону, а я не знал, что мне лучше делать — бежать домой или сохранить непринужденный вид и остаться стоять. В итоге я выбрал второе, отважился посмотреть ему в глаза и заметил, как на меня тоже испытующе смотрят. — Убирайся, нечисть, — пробасил он мне и даже махнул рукой, словно старался таким образом от меня избавиться. — Тебе тут делать нечего.       Пока он говорил еще что-то нечленораздельное, я внимательно его рассматривал. Было что-то особенное в его простецком облике. На святого старец не походил, а лицо его было лукаво и похотливо. Мне он казался плохим артистом. Но больше всего меня поразили его глаза, их жуткое выражение, то, как они были близки к переносице и глубоко посажены, что издали их было совсем не видно. Темные колодцы на худом лице. Взгляд был пронизывающий и тяжелый, слащавая улыбка — пугающей. Он пытался показаться мне святым и разыграть передо мной плохую роль, но под личиной напускной святости было как будто море грязи. — Вот тебе верный друг! — закричал он на всю улицу, взмахивая длиннющей рукой. — Не спасти тебе его, коли голову прятать будешь! — Кого не спасти? — произнес я и зачем-то огляделся. — Кто такой этот верный друг?       Рука взметнулась еще выше, а я следил за ней взглядом. — В постель к князю побежишь, занимать чужое место будешь, а помочь не сможешь. Трусливый малыш!       И на этом мужчина истошно расхохотался гортанным смехом. Волосы у меня на затылке зашевелились, глаза выпучились, а ноги сами сорвались с места и понесли меня к дому. Его смех еще долго преследовал меня на пустой улице, и даже когда закрылась дверь, мне не стало легче.