Миф о Царе Сизифе

      Коринф — известнейший морской порт и торговый город, что находился под покровительством самого Бога Солнца — Гелиоса. Равнины близ него никогда не были усеяны широколистными лесами, и даже человек не мог украсить их неприхотливыми пихтами, что росли на здешней земле лишь отдельными малыми деревцами. Сухая трава и желтоватый песок, что устилали скалистые берега залива близ города, при свете солнца казались искусной позолотой, нанесённой рукой самого талантливого мастера, что золотил гоплон Афины — не иначе. Город, что разместился на прибрежных низинах, казался россыпью крошек мрамора. Дома в Коринфе были не слишком высоки, хоть и имели довольно большие хозяйства, а хижин, расположенных на скалистых берегах, и вовсе нельзя было заметить средь золотистых песков из-за соломенных крыш.       Самым высоким зданием в городе был храм Афродиты — громадный и величественный, выстроен он был из прекрасного белого мрамора. Он возвышался над городом, парадный вход его был устремлён к бушующему морю — туда, откуда и вышла на этот свет Богиня Любви. Причудливый фасад здания, его протяжённость и возвышенность привлекали взгляд всех прибывающих в город путников — ещё с залива была видна красная черепица храма.       Небо было почти полностью чистым — оно имело невероятно глубокий и яркий цвет голубого, по легендам, схожего с цветом глаз самого Зевса. Гелиос неуклонно клонил свою колесницу к западу, но яркий золотистый шар солнца располагался ещё высоко. Буйные воды моря плескались, сталкиваясь с острыми пиками скал, и блистали в свете дня белой пеной.       Громадные корабли, гибкие парусники и маленькие рыбацкие лодки стояли у широченной пристани близ самой низины — песчаного берега залива, который с обеих сторон постепенно переходил в остроконечные скалы. Деревянные причалы были всегда забиты людьми — торговцами, моряками, возничими и простыми бедняками, что приходили в порт, дабы заработать на перетаскивании неимоверно тяжёлых грузов. Должно быть, там, на причалах, было весьма громко и шумно.       Но весь этот шум вовсе не доходил до уединённого деревца инжира на самом краю одной из прибрежных скал вдалеке от города и от всех бедняцких хижин. Оно — неизвестно как сюда занесённое ещё семенем — выросло крепким, но при том достаточно гибким. Его густая зелёная крона скрывает притаившиеся на ветвях зрелые плоды и забредшего в эти края гостя…       — И не боится же Сизиф, — шепчет Гермес, умостившийся на крупных сплетённых меж собой ветвях. — Он отстроил себе настоящий храм, не побоявшись превзойти в высоте даже святыню Афродиты…       Прекрасный юный Бог устремляет свой взор к равнинам близ самого Коринфа — туда, где расположился белокаменный дом Царя этого прекрасного города. То был не просто небольшой домик с огородом и хозяйственными постройками, а настоящий дворец, окружённый зеленеющим садом, о котором так скрупулёзно заботились садовники.       Вот только долго юношу это зрелище не занимает. Через пару долгих мгновений Гермес обращает свой взор к плещущемуся где-то там вдалеке, внизу, морю. Его вьющиеся каштановые волосы перебирает свежий морской бриз, он же шелестит зелёной листвой деревца и колыхает лёгкую ткань белого хитона, подпоясанного тонкой золотой цепочкой. Едва заметно трепещут крылышки на золотом ободе, что покоится на голове юноши и поблескивает сквозь пряди густых локонов, и на крылатых сандалиях Бога, что — помимо кожаных ремешков — обрамлены золотистыми элементами.       Ещё больше тонких золотых цепочек украшают худые бёдра и тонкие запястья Гермеса, что обмотаны в несколько раз на манер простых шнуров. Шею юношу также украшает незамысловатое украшение — кулон в форме капли из синего агата, уж очень похожего на каплю самого неба.       — Кажется, мне всё же стоит наведаться туда, — задумчиво тянет Гермес, вновь возвращая взор к дому Сизифа. — Не вежливо же будет отказывать столь знатной особе…       Юноша усмехается — растягивает губы в широкой улыбке и щурит глаза. Многим смертным, принявшим Бога за простого пастуха, сейчас отлынивавшего от работы, выражение лица Гермеса могло бы показаться безмерно миловидным и трогательным. Вот только понять всего, что творилось в его вихрастой голове, им было не дано.       Гермес свешивает вниз ноги, крылышки сандалий нетерпеливо подрагивают. Через мгновение юноша легонько отталкивается от прочного ствола и взмывает вверх. Порывы воздуха подхватывают его, словно пушинку, и уносят в сторону прекрасного поместья, крылья обруча и сандалий неторопливо машут.       Не проходит и больше минуты, а Гермес уже оказывается близ поместья. С высоты его полёта можно было рассмотреть и прекрасный сад — единственное зелёное пятно средь желтовато-серых равнин на много стадиев, — и громадное поместье, больше уж похожее на храм, и множество прислуги, разгуливающей во дворе. Никто из людей даже не замечает, что в воздухе над домом помимо ширококрылых орлов парит ещё кто-то.       Юноша же выуживает взглядом местечко за небольшим домиком для прислуги, что располагался чуть поодаль от дома Господ, и приземляется на землю рядом с ним. Длинные ветви мирты и лавра скрыли Гермеса от взора расхаживающей по двору прислуги — хотя, впрочем, никто и так его не заметил. И, воспользовавшись своей скрытностью от глаз смертных, юный Бог без особого труда шествует по узенькой тропке для прислуги через заросли сада и выходит к боковому входу в дом.       Юные девушки в тонких хитонах, подпоясанных лишь старыми платками и верёвками, снуют тут и там. Они входят в дом с чашами набранных в саду фруктов, выходят из поместья с доверху набитыми бельём корзинами.       Гермес вновь щурит глаза и тихонько хмыкает. Юноша вышел сразу к гинекею, а лучше места, чтобы незаметно пробраться в чужой дом, было и не найти!       Бог тут же двигается ко входу, ничуть не заботясь о том, что может кого-либо смутить. Юноша ступает на каменную лестницу и, дождавшись, когда из неприметного дверного проёма выйдут девушки с пустыми плетёными корзинами, входит в дом со стороны гинекея.       Ничего необычного, впрочем, в женской половине дома и не было — белёные стены, выстеленные циновкой полы в коридорах, прикрытые широкими полотнами проёмы в стенах, через которые нельзя было заглянуть в покои юных девушек и полюбоваться их расслабленными лицами.       Но Гермес не собирается заглядывать в комнаты прислуги, располагавшиеся ближе всего ко входу, он упрямо двигается по длинному коридору, пока не переходит порог в более презентабельное помещение, вход в которое был прикрыт куском плотной белой ткани.       Комната, располагавшаяся за столь хорошей защитой, была обустроена чуть более богато, хотя пол из циновки и стены вовсе не изменились. Зато близ стен в довольно просторном помещении стояли резные деревянные кровати, усеянные подушками.       Вот только и здесь юноша не задерживается долго — он идёт быстро, лишь бегло осматривая обстановку в комнатах. И вот уже, даже не оглядываясь, Гермес проходит спальню супруги Сизифа, замечая лишь то, что хозяйки в помещении вовсе нет. Богу уже наскучивает эта вовсе уж не недолгая прогулка, когда он выходит в небольшую залу с теми же белёными стенами. Вот только пол здесь устилала вовсе не циновка, а искусно вышитые — и наверняка дорогие — персидские ковры. На полу стояли плетёные из прутов вяза лежанки, предназначенные для трапезы Господ, и невысокие столики с тарелками фруктов и орехов.       Но больше всего внимание Гермеса привлекает мужчина, разлёгшийся на одной из лежанок и медленно потягивающий из золотого кубка виноградное вино. Сам Сизиф — худощавый молодой человек, не лишённый аристократических черт, — восседал перед Божеством. Его русые короткие волосы ниспадали на лоб и прикрывали узкие серые глаза мужчины, лицо его украшала несколько вьющаяся борода. Белый хитон Сизифа был прикрыт голубоватым полотном гиматия, по краю расшитого золотистой лентой. И либо Гермес решил уж больше не использовать скрывающих чар Афины, либо Сизиф, будучи более наблюдательным, чем вся его прислуга, смог распознать перед собой Бога, но Царь Коринфа почему-то смотрит теперь прямо на своего гостя.       — Приветствую, о, прекраснейший Покровитель Торговли и Путешествий, — шепчет Сизиф, приподнимая руку в приветственном жесте и указывая на другую кушетку, расположенную чуть поодаль. — Раз уж Вы решили принять моё приглашение и посетить мой скромный дом, не желаете ли присесть после столь долгого пути?       Гермес лишь пожимает плечами, широко улыбается и в шутливой манере отвешивает совсем уж небольшой поклон, снимая при этом с головы крылатый обруч. Его кудрявые вихры взметаются вверх и мягко опадают, очерчивая лицо вьющимися локонами.       — Благодарю за огромную честь, оказанную Вами, великий Царь Коринфа Сизиф, — воркует юноша, элегантно усаживаясь на расположенную рядом плетёную кушетку. — Я бы было подумал, что тронулся умом, когда узнал о Вашем пожертвовании моему храму в Аркадии. Но позже всё же понял, что всё это не помутнение моего и без того буйного рассудка, и сразу же бросился сюда, на перешеек, чтобы лично отблагодарить Вас за столь щедрое дарование.       И при том Гермес так сладко улыбается, так мягко и чарующе говорит, что, кажется, будто слушаешь ты голосок певчей птицы. Свет из небольшого оконца, что расположено в самой середине белёной стены, золотит локоны юноши, бликует в его небесно-голубых глазах, отражается на всех золотых украшениях белыми искрами.       — Не стоит благодарностей за подобное благое дело, что, по моему искреннему мнению, должно совершаться любым хоть сколько-нибудь обеспеченным человеком без низменной корысти и желания услышать чужие трепетные благодарности, — столь же поэтично и звучно отвечает юноше мужчина. — Но, признаюсь, своё пожертвование я сделал с одной не очень благой целью. Уж простите меня, но не мог этот грешный смертный человек не попытать счастья и не попробовать хотя бы встретить в своей жалкой конечной жизни столь недосягаемого и одновременно близкого Бога.       Гермес лишь вновь лучезарно улыбается и легонько кивает. Он не притрагивается к кубку с вином, лишь берёт с одной из чаш услужливо разрезанный пополам плод инжира и со всей аккуратностью надкусывает его сочную бордовую мякоть.       — Ну, что ж, надеюсь, я смог исполнить Ваши до этого несбыточные мечты, — продолжил сей светский разговор юноша. — Но не примите мои суждения неправильно, но меня одолевают сомнения о том, что Вы решили только повидать Бога и обменяться с ним парой фраз.       Сизиф почтительно кивает и вновь отхлёбывает нектара из своего кубка, но говорить пока что не спешит. Но Гермес и не думает допытываться, а лишь с прежним усердием рассматривает плод инжира в своей руке и откусывает немалый кусок от фрукта, вновь отмечая его приятную медовую сладость с некой благородной кислинкой.       — Я бы хотел попросить Вас об одной совершенно дерзкой услуге, — шепчет Сизиф, заметно посерьёзнев.       Юноша всё же отвлекается от своего лакомства и со всем присущим ему любопытством смотрит на мужчину.       — Мне уже немало лет и, как и любой другой уже изрядно поживший человек, я вполне явственно могу предчувствовать свою всё ближе подбирающуюся ко мне кончину, — продолжает Сизиф. — Но мне, как, наверное, и всем людям, живущем на этой земле, очень хочется эту кончину отсрочить.       — Вы же знаете, что я не смогу раздобыть Вам амброзию и даровать Вам бессмертие, — излишне холодно интересуется Гермес, слишком уж пристально смотря мужчине в глаза.       Сизиф лишь тихонько усмехается, прикрывая глаза, и качает головой.       — Такой помощи я от Вас даже не прошу, — шепчет мужчина. — Я не желаю вовсе избегать смерти, да и кончину свою я хочу отсрочить не на столь уж долгий срок. Я, скорее уж, желаю оставить свой совсем уж малый след в истории…       Юноша удивлённо вскидывает брови и едва заметно кивает, призывая Сизифа продолжить свой рассказ.       — Я хотел бы что Вы, Бог Хитрости и Красноречия, Воровства и Счастливого Случая, помогли бы совершить мне небольшую шалость, — поясняет мужчина. — Мне нужно лишь совсем немного: лишь чтобы Вы указали мне на предмет, которым можно было бы связать саму Смерть, и больше ничего.       Сизиф устремляет на Гермеса свой пытливый взор и ожидает его ответа, решающего, возможно, судьбу Царя Коринфа.       Но юноша внезапно вскидывает голову и смеётся, да так звонко и живо, будто бы услышал самую смешную шутку. Смех его подобен журчанию горного ручейка. А лицо Сизифа вытягивается так, будто его водой из этого ручейка и окотили.       Отсмеявшись и смахнув с век выступившие от столь буйного веселья слёзы, Гермес всё же отвечает:       — Что ж, давно уж я не слышал подобных дерзостей, — ещё шире улыбаясь, шепчет юноша. — Но, признаюсь честно, подобные шалости мне даже прельщают, так что я готов помочь Вам в Вашем дельце только за символическую плату.       — За какую же? — интересуется Сизиф, всё ещё сохраняя прежнюю серьёзность.       — Да хоть за этот кубок! — усмехается Гермес, указывая на пустой золотой бокал в руке мужчины.       Сизиф, облегчённо выдыхая и едва заметно улыбаясь, с готовностью подаёт Богу свой кубок. Гермес принимает подношение с неуместной торжественностью, наигранно придирчиво осматривает кубок и, удовлетворённо кивая, продолжает:       — Всякая шалость интересна, будь то кража малой буханки хлеба на рынке или воровство браслетов из королевской сокровищницы, но у любой такой шалости должен быть план. Есть ли он у Вас?       — Конечно, — кивает Сизиф. — Разве может стратег задумать вовсе не спланированную шутку?       — Тогда всё у Вас при себе — можете воплощать свой замысел в жизнь, — тихонько посмеивается Гермес, снимая тонкую золотую цепочку, что до этого была в несколько раз обмотана вокруг его бедра, и подавая её мужчине.       Сизиф удивлённо вскидывает брови, но принимает цепочку. Тонкая и блестящая, она едва ли не стекает по пальцам, искрясь в свете из небольшого оконца. На конце её сверкает голубоватыми отблесками небольшой кулон из синего агата.       — Разве подобная побрякушка удержит на месте одного из Богов Царства Аида? — несколько недоверчиво произносит мужчина.       — Поверьте, в этой шалости лучше и прочнее этой «побрякушки» не будет ни одна другая цепь, — пожимает плечами Гермес, покачивая в руке пустой кубок.       Сизиф лишь скептически изгибает бровь.       — Ценность и прочность не в самой цепочке, но в глазах на неё смотрящего, — всё же поясняет юноша. — Танатос не сможет разорвать или разрезать эту цепочку, пусть даже она настолько хрупка, что её без особых усилий может разорвать простой смертный. Для Танатоса эта «побрякушка» будет иметь небывалую ценность, и Вы можете использовать эту его слабость, как Вам только вздумается.       Мужчина вновь осматривает цепочку в своих руках и всё же кивает, полагаясь на божественное предвидение. Сизиф аккуратно сворачивает украшение и бережно убирает его в складки гиматия.       — Ладно уж, я и так довольно долго здесь у Вас отдыхал, — усмехается Гермес, приподнимаясь со своего места. — Прошу меня простить, но мне уже пора — дела не ждут! Не прощаюсь с Вами, ибо всё равно мы ещё успеем свидеться на берегах Стикс или в самом Коринфе — уже не суть важно.       Отвесив шутливый поклон, Бог поправляет ворот своего хитона и быстрой походкой направляется в сад той же дорогой, что и пришёл в залу.       Сизиф лишь почтительно кивает и тихонько желает юноше удачи уже тогда, когда Гермес перешагивает порог.