two hackneyed truths

.о.О.о.

      Первое падение с велосипеда, как и первая сознательная ложь — значимое событие в жизни каждого человека.       Однажды мы рефлекторно решаем не говорить правду: чтобы избежать негативной реакции мамы на полученную «F» за контрольную, чтобы друзья не сочли тебя странным, чтобы девочка, которая нравится, не узнала об этом и не осмеяла. И далее, по довольно односложной схеме, мы формируем целые хитросплетения лжи, в зависимости от ситуации. Это естественный порядок вещей, неизбежный, ведь так устроены люди. Многие даже не думают о подобном, спокойно живя дальше.       Ложь, по природе своей — как совокупность самых разных проявлений защиты, коммуникации и выгоды — пронизывает абсолютно каждое существо, так или иначе. И если кому-то удаётся бороться с ней, ложь всё равно никуда не исчезнет: найдёт и займёт более комфортное для себя положение.       Сэм, как большинство людей в возрасте от 7 до 18 лет, был убеждён, что знает всё лучше, чем другие. Столкнувшись со своей первой крупной ложью, он даже не сразу осознал её. Да, так было правильно потому, что последствия окажутся легче, чем могли бы, этого более, чем достаточно для мотива. Но взрослея, начинаешь замечать много сокрытых ранее вещей, таких, например, как самообман. И он не так уж хорош.       Не сказать, что это пугало. Это лишь один из многих вариантов сдерживания собственного разума, однако, чем чаще его применяешь, тем сильнее затуманиваются выводы, сводящиеся к собственной исключительной правоте. А после приходит гордость, предрассудки и всё, что так свойственно людям, считающим себя особенными.       Череда эпизодов с кровью демона отличное тому подтверждение. Нельзя сказать, что Сэм виновен в том, что было спланировано ещё до его рождения, как и нельзя сказать, что он не выбрал это в дальнейшем, во всяком случае, поводов было полно. Тем не менее, Руби вовсе не являлась отправной точкой. Рычагом воздействия, не более.       В результате чего появилось крупное враньё, усугубляющее без того шаткое положение, но направленное на успокоение души как своей, так и всех остальных.       Может, это не было бы столь парадоксально, если бы ложь не перетекала из одного в другое, становясь такой привычной, отравляющей, при этом манящей частью существования. Пожалуй, всё могло быть проще, если бы мир был устроен чуть по-другому.

***

      Свобода мысли и действий, ограниченная свободой мысли и действий. Звучит, как бред шизофреника на терминальной стадии болезни. С этим сложно не согласиться, пусть даже тот, кто придумал такое, явно не шизофреник. Во всяком случае, диагноз ему не поставишь.       Но свобода эта и вправду обманчива. Для каждого она заканчивается там, где кончаются его моральные установки, жизненная позиция и фантазия. А такая обыденная вещь, как выбор — вовсе иллюзорна.       Например, существует свобода познания, где каждый может поглощать любую информацию, какую посчитает нужной. Однако далеко не вся она доступна для восприятия, большая же часть вообще скрыта намеренно. Или, скажем, есть выбор убить, проведя остаток жизни в заранее обеспеченных терзаниях, или оказаться убитым по воле случая, так и не испытав счастья и много чего другого. Понятно, где начинается грань между «да» и «нет», всегда есть альтернативы, вот только где это всё заканчивается, и, что куда более важно, должно ли оно заканчиваться?       Должно, ради целостности Вселенной? Так она и не такое переживёт. Должно, ради порядка устоявшихся законов, догматики, предписаний? Уже ближе, но всё ещё поверхностно.       Так почему же тогда сама суть свободы ограничена, если это противоречит изначальному замыслу? Чтобы было удобно и легко тому, кто её создал. Чтобы люди и прочие существа, сами по себе ограниченные, стиснутые бесконечным множеством рамок, оставались каждый на своих местах.       И поэтому парень с облаков всегда получает понимание и благодарность, даже за бедствия. Дьявол всегда виноват, даже если он может быть по-настоящему благотворительным.       Ведь иначе, имея такую колоссальную вседозволенность, люди перестанут быть людьми. А это уже не по плану.       Но это не объективно. Это вовсе не истина. Истина — утверждение, соответствующее действительности.       А действительность меняла свой облик так много раз, что давно превратилась в бессмысленность.

***

      Соотношение «цена-качество» как нельзя лучше описывает жизнь охотника, поскольку помнить нужно только о двух вещах: цена лжи и качество проделанной работы. Каждый, кто имел дело с нечистью, подтвердит, какой он хороший врун. Напомнит, что счастье в неведении, а в идеале — подтасовке фактов и суггестии, дабы народ был спокоен. Но всё это не может быть связано с ещё одним типом обмана.       Обмана из чистого ужаса.       Сэм сталкивается с этим также внезапно, как со снегом посреди знойного лета, и понятия не имеет, что предпринять, если, конечно, возможно что-нибудь предпринять. Осознание того, что ты — лишь упрямая марионетка чего-то столь непознаваемого и масштабного, как план апокалипсиса — стоящая причина, чтобы отрицать реальность. Значимая она и потому, что результат бесконечных метаний среди «я знаю, как лучше» и «что будет дальше» теперь находится на Земле, с давно обозначенными целями, чёткими очертаниями, именем, на котором выжжены все грехи цивилизации. И он вовсе не намерен ждать, пока Сэм соберёт мысли воедино.       По сему остаётся только бояться и отрицать. Сносная тактика для того, кто не желает пасть духом раньше времени, но бесполезная для того, кто даже сейчас силится помочь умирающему миру хоть чем-то.       — Я убью себя раньше, чем это произойдёт, — почти беззвучно произносит Сэм, вглядываясь в сон так, словно это уже правда.       — А я воскрешу тебя, — ласково отвечает иллюзия с улыбкой, на самом деле давно уже став частью реальности.

***

      И вновь доказательство бестолковых законов и стен, что воздвигнуты внутри стен потолще: Ад создаёт себя сам столь же долго, сколь существует. Его пределы — всего лишь продукт его деятельности, но не его суть.       Всё куда более забавно, чем кажется, если учесть, что Ад не имеет какого-либо плана строения. Для каждой души он формируется индивидуально, в соответствии с запросом. Боишься умереть на морозе и будешь делать это бесконечно, без возможности отдыха. Боишься огня, и тебя превратят в барбекю, предварительно окунув в кипящее масло сотни тысяч раз. Чем глубже находишься, тем веселее.       Но несмотря на всё это, Ад — не такое уж обширное место, как говорят. Чтобы покинуть его, нужно лишь вырваться из оков, пролететь 9 кругов насквозь, попасть в Лимб, и после выйти на поверхность Земли, причём, не имеет значения, в каком направлении, потому что Ад не плоскость, но такая же тюрьма, как и практически всё, находящееся за его условными границами.       Единственное, что не работает так, как вся эта пыточная система с миллионами умерших и миллионами мерзких созданий, пребывающих тут с самого начала — Клетка.       Её не измерить, не зафиксировать и не узнать невооруженным глазом. Она вообще не проектировалась для общего пользования, зато для персонального ещё как подходит. И дело вовсе не в кучке древнейших закорючек, нанесённых везде и нигде одновременно. Дело в воздействии, которое по силам одолеть лишь тому, кто станет его частью. И теоретически, существует не один способ открыть портал или нечто в этом роде. Разве что, никто никогда не хотел рисковать.       Тогда это случилось: разрезание уз таких старых, что о них даже не вспоминаешь. А после свет, льющийся из внешнего мира. Гул земной поверхности, океанов, вулканов. Потоки воздуха, голоса, очень, очень много назойливых голосов. Потребовалось всего несколько секунд, чтобы прекратить обращать на них своё внимание и покинуть разваливающееся здание, явно для подобного не предназначенное.       Вот только то, что томилось в Клетке так долго, всегда будет унесено вместе с сущностью заключённого, в конечном итоге воплощаясь в уже физические, психические, холические проявления, освобождая пространство для полноценного пребывания снаружи, для того, чтобы более не чувствовать себя зажатым в материи, словно внутри страшного сна клаустрофоба. Это часть правил. Часть заранее прописанной «свободы».       А первым проявлением стала ярость. Вторым же оказался катарсис.

***

      Ночной туман сгущается так, будто пытается заморозить одним своим существованием здесь, вокруг раскопанных холмов, что ещё вчера являлись безмолвной частью ландшафта, а теперь — братской могилой жителей Карфагена. Луна отрешённо наблюдает за происходящим, в ожидании выглянув из-за тёмно-синих облаков. Осталось совсем немного.       — Сэм, здесь тебе ни к чему оружие. Ты ведь знаешь, — он стоит от силы в четырёх метрах от человека, что прямо сейчас вновь борется с возросшей в какой-то неизмеримой степени проблемой отрицания и самообмана внутри себя, — я никогда не наврежу тебе.       — А я — да.       Пронзительный выстрел, напугавший поднявшихся в воздух птиц, но не удививший толпу неподвижных демонов позади, падение и затишье. Это не может быть правдой, в этом Сэм абсолютно уверен.       Если чему он и научился за прошедшие месяцы беспорядочных видений с обрывистыми диалогами и чувством, будто тебя заперли внутри собственных опасений и желаний, так это тому, что пуля ничего не исправит. А может быть, исправлять ничего и не надо было. Не стоило вообще сюда приезжать. Как трагично думать об этом только сейчас.       Дин медленно отходит на шаг назад, опуская дымящийся Кольт, смотрит также подозрительно и немного обескураженно. Но уже в следующее мгновение его отбрасывает в сторону небрежно выпущенным потоком силы, прибивая к ближайшему дереву.       Конечно же, это не могло быть правдой. В последнее время, Сэм вообще потерял значение этого слова где-то в перерывах между бодрствованием и снами, в которых его видят, в буквальном смысле, всесторонне, проникая туда, куда он сам никогда не захотел бы.       Но терпкая обида, злость от провала и напрасных смертей, всё же доходит до точки кипения, обтекает его мысли, заканчиваясь на уровне совершенно безумной идеи о том, что если Люцифера, как окончательно выяснилось, нельзя просто пристрелить, то, возможно, уговорить остановиться бы получилось. Вот только что это должны быть за особенные слова, которые заставили бы прекратить все свои действия того, кто по определению своему является безграничным упорством, противостоянием и борьбой с неугодными идеалами?       Думать об этом по-настоящему жутко. Не менее жутко, чем то, что желание прямо сейчас подбежать, схватить и ударить его множество раз, слилось с желанием навсегда простоять, оцепенев, в какой-то несуразный ком.       Что из этого теперь обман, а что истина, Сэм предпочитает не анализировать вовсе, но одно он знает наверняка.       Люцифер на самом деле хочет добиться расположения к себе, пусть даже настолько беспрекословными методами, и с этим можно работать.

***

      Предел возможностей либо оказался достигнут ещё полгода назад, либо все, включая Сэма, уверенно лгали себе. Теперь не так важно, поскольку концепция лжи в принципе больше не будет такой, как прежде. Ничего больше не будет таким, как прежде. Не здесь.       Свободное падение длилось, наверное, только минуту, если вообще было. В такой непроглядной, почти осязаемой темноте, невозможно быть уверенным даже в самых элементарных вещах. Но Сэм чувствовал, что жив, в том смысле, который применим к его положению, чувствовал, пусть и не видел, разрушительные вихри сильнейшей энергии вокруг себя, которые сталкивались неизвестно сколько, но были направлены друг на друга, а не на него.       Пожалуй, это можно назвать неким подобием комы, разве что, без тела, с возможностью только улавливать отголоски тех, кто пал следом за ним. Пока они, наконец, не перестали сражаться.       Тогда Сэм узнал, что такое абсолютная тишина. Беспощадная, всепоглощающая, доводящая до паники пониманием, что заполнить её просто нечем.       А потом он очнулся. Смотреть и думать было больно. Больно даже представить малейшее движение тела (которого всё так же не было, хотя чувства казались вполне реальными), как будто это… место уничтожало любые желания ещё до их появления, любые способы облегчить свою участь. И не то, чтобы определение «боль» было всё ещё актуальным, оно, скорее, автоматически откликалось где-то в памяти, материализуясь затем в нечто, что невозможно вынести.       Однако он увидел кое-кого, потому только, что, наверное, ему помогли видеть. Помогли двигаться и быть собой какое-то время.       Сэм садится, не задумываясь, как именно он это делает, чтобы посмотреть на фигуру рядом, сидящую на корточках как-то невообразимо обыденно посреди чернеющей пустоты.       Он не хочет тратить силы на что-либо, кроме единственного важного сейчас вопроса, ведь, в конечном итоге, он предвкушает: сейчас или позже, но его настигнут страдания.       — Ты уступил мне?       Люцифер смотрит сквозь него, легко улыбаясь.       — Возможно.       — Зачем?       Есть что-то далёкое и одновременно слишком близкое в том, как он чуть наклоняет голову в ответ, как берёт за руку, вызывая небольшой холодок (и плевать, что на деле нет никакой руки, никакого холода, а Сэм даже не уверен, что есть), и отвечает.       — Потому что ты попросил.       — Как это понимать? — это может оказаться частью плана, частью испытания на прочность или чего-то, о чём Сэм пока даже не подозревает, от того вопрос звучит скорее с горечью, чем с агрессией. Но он знает — у него было время, чтобы убедиться — это точно не окажется ложью.       — Как данность, — чужие пальцы пропадают из его руки, оставляя внутри внезапно хлынувший поток мыслей и отвратительных предположений, а снаружи вновь ничего и никого. И всё же, что-то изменилось.       Думать больше не больно.

***

      Так что, в конечном итоге, любые разветвления действий и выборов, любые идеи и паттерны поведения — то, что уже было прописано. Нельзя создать что-то новое и ранее не предусмотренное в мире, где есть законы логики, подразумевающие, что третьего варианта нет. Даже Аристотель понял это давным-давно. И нельзя стать чем-то иным, отличным от своего изначального «я». Можно только переиначить имеющееся, проявить креативность, чтобы не было совсем уж скучно.       Поэтому, слово «свобода» не несёт в себе как такового протеста и освобождения. Это, пожалуй, всего лишь очередной способ пустить пыль в глаза.       Но люди цепляются за неё так, словно это всё, что у них есть. Конечно же. Свобода слова — то, что они получили в дар задолго до изгнания с Небес, то, что их и погубило.       Однако, с этим резонирует другая проблема. Приоритеты. Ведь если не существует вариантов, ранее не представленных в той или иной концепции, что же тогда считать по-настоящему важным?       Ангелы находят важность в единстве Воинства, сосуществовании в Раю вместе до конца, пусть это и не их решение. Это их «программа».       Демоны находят важность в собственных пороках и жестокости, что делает их счастливее. Ничего примечательного.       Люди… Люди находят важность во всём, но больше всего — в своём мнении.       Пусть они не знают, как и почему родились такими, их мнения формируются сами. Ни единого вмешательства, никакого влияния свыше. У них есть общепринятые нормы, или же «мнение большинства», но далеко не все они такового придерживаются. У них есть ценности, неприязнь и осуждение, есть страхи и слабости, поразительно много слабостей. Но всё это появляется само по себе, обусловленное их жизнью. Они могут думать неограниченно, пусть их глаз не хватит даже на то, чтобы увидеть и познать Вселенную.       И это несправедливо. Это отвратительно. Это вызывает неподдельную зависть. Зачем им столь величайшая сила, если они даже не подозревают, что с ней делать? Как могли они заполучить настоящую свободу, из-за которой ангелы обязаны служить им?       Мерзость.       Неестественность.       Абсурд.       При всём этом, даже здесь Сэм борется за право обладать своей человечностью, не задумываясь. Неужели ему настолько всё равно?       Пожалуй, нет. Он всего лишь желает сохранить себя таким, каким привык видеть и воспринимать, несмотря на то, что это причиняет ему боль. Несмотря на то, что это разочаровывает его.       Но себя можно изменить, Сэм. Можно понять куда глубже.       Это легче, чем кажется.

***

      Он давится тягучим дымом, которому неоткуда взяться. Здесь не может быть кислорода или огня. Он бежит через пламя по идеально ровным кольям, которые никто не втыкал. Здесь не может быть пола или металла. Он падает в миллионы острых частиц, рвущих плоть до жировой прослойки, которой, ожидаемо, тоже нет, и он знает об этом.       Он знает, ведь что угодно, кроме него и двух существ, наблюдающих каждое беспорядочное действие — ложь.       Он знает, потому как попытки выбраться из временной петли, неизбежно приводящей к агонизированному подобию смерти — самообман.       Он знает, поскольку его воображение, память, когнитивные функции — иллюзия. И враг здесь только он сам.       В первую такую «смерть» от виселицы Сэму было, кого винить. Люцифер предоставил весьма впечатляющие декорации, дабы посмотреть, что произойдёт. На десятый раз он проклял все виды огнестрельного оружия, какие только видел. Кажется, Михаилу понравилось делать из него живую мишень со сквозными отверстиями.       Когда же известные числа, помогающие каталогизировать «смерти» и муки, лишь бы окончательно не потеряться во времени, закончились, осталась лишь злость на себя. Он мог избежать всего этого с самого начала. Он просто не захотел.       — Хочешь совет?       Сидеть посреди чернеющего ничего и медленно истекать кровью от непрекращающихся травм стало почти рутиной для Сэма за последние неизвестно сколько дней, лет, а может, уже веков. Даже в полубессознательном состоянии он реагирует на голос мгновенно, разлепляя тяжелые веки, и прежде, чем испытать страх, автоматически произносит неизменное:       — Да пошёл... ты...       — Пошёл бы, поверь, — чуть повернув голову влево, он находит возле себя Люцифера, сидящего в позе лотоса и рассматривающего его раны вместе с вывернутой лодыжкой. — Идти некуда, — тот показательно разводит руками, косвенно напоминая, из-за кого они взаперти.       Сэм не имеет ни малейшего понятия о том, как и почему он неизменно является в человеческом облике, таком же, как и в последний год на Земле. Это всё ещё вина памяти и восприятия?       — Ты слишком много думаешь, — мягко и спокойно озвучивает Люцифер свой «совет». Он всегда говорит снисходительно и по-дружески перед тем, как вонзить в воображаемое тело Сэма что-нибудь неоднородное, большое и острое, даже если это совершенно необязательно делать. Даже если на деле, кроме садизма, у ангелов куда больше способов для изучения. — Здесь недопустимо думать и вспоминать. Ты ведь знаешь, как работает Ад?       Но на это уже давно плевать. Как и на то, что все внутренние барьеры, фундаментальные вещи, вроде самосознания, стираются в Сэме столь же стремительно, сколь дробятся его кости под давлением несуществующего гидравлического пресса, вырываются ногти, а все органы слипаются в бесполезное изуродованное мясо от количества ударов тупыми предметами. Столь же стремительно, сколь он до сих пор умоляет остановиться, каждый раз прося об этом, скорее, себя, чтобы прекратить этот порочный круг и утонуть в очередном ложном облегчении.       — Я не могу… — неслышно произносит Сэм такой очевидный факт. Он тысячу раз пытался забыть всё, исключив из памяти дорогих людей, важные события, исключив самого себя, чтобы не чувствовать ничего. Чтобы мучаться было нечем. Однако это не помогло. Он просто не способен понять, как именно одолеть влияние Клетки. Он не способен запретить себе чувствовать боль, воспроизводить рефлексы, дыхание, речь, движение, мысли, осязание или зрение.       Люцифер склоняет голову на бок, приподняв брови. На мгновение кажется, что в его взгляде поблескивает сочувствие и личные ассоциации, но лишь на мгновение.       — Потому что люди не умеют иначе, да?       Сэм чуть кивает, будучи на грани обморока из-за кровотечения. Он действительно устал, но об этом некому сказать, да и не за чем. Он хочет исчезнуть, но, как верно заметил Люцифер, исчезать некуда. И это душит его сильнее всяческих пыток, потому как он предполагал, что именно так и будет. Неизбежно, тяжело, вечно.       Предположение никогда не отражает истину в полной мере.       Он почти теряет нить диалога, когда неожиданно чувствует прикосновение к своим волосам, застывая в полусогнутом положении, позабыв о боли в лодыжке и о том, что всё вокруг неизменно создано его рассудком. И, что ужаснее, это создано тоже. В некоторой степени.       Прошло больше 10 лет, веков, невесть сколько времени с момента, как Сэма обнимали, гладили или хотя бы просто трогали. Бережно. Заботливо. Любя. Дин и Бобби стали последними, кто это делал. Наверное, именно поэтому где-то внутри ломается сила воли, рушится выдержка, рушится всё, что ещё осталось.       Он сдерживается, закусывает нижнюю губу и чуть дрожит, пока Люцифер гладит его по голове, следя за реакцией. Он смотрит куда угодно во мгле, но не в глаза, потому что впервые боится испытать отвращение. И когда, наконец, его обнимают, прижимая к груди, как ребёнка, Сэм всё-таки перестаёт думать, вместо этого заходясь рыданиями, хватаясь порезанными пальцами за чужой рукав под покровом новых касаний.       Тогда он понял, что доселе не испытывал сожалений. Его сознание было занято болью, а не скорбью, и это являлось чем-то нормальным. Но теперь оно уничтожено от одного только напоминания о собственной самоотверженности, лаской от, казалось бы, того, кто вовсе не должен давать её. Теперь Сэм просто сойдёт с ума, если разорвёт объятия.       Он почти желает сойти с ума.       — Не пропадай. Пожалуйста, только не пропадай снова... — он всхлипывает куда-то в плечо Люцифера и продолжает погружение в бесконтрольную истерику. Сидя в собственной крови, обвивает руками такое же воображаемое, как и он сам тело, чтобы не потерять контакт и элементарно не упасть на спину от бессилия. Он просто не может думать о том, как это сейчас выглядит. Это неважно.       — Кажется, ранее ты говорил, чтобы я ушёл, — беспристрастно озвучивает Люцифер с усмешкой, стоя на коленях рядом с дрожащим человеком, желающим в нём раствориться, спрятаться, и кладёт подбородок на макушку Сэма, продолжив гладить. — Но мне и правда некуда. Как и тебе, как и Михаилу, как и твоему сводному брату, коим он завладел. А всё потому, что ты хотел этого, и я позволил тебе сделать выбор. — Он чуть отстраняется, обхватив мокрое от слез лицо руками и заставив посмотреть на себя, — ты гордишься своим выбором, Сэмми?       Тот лишь дрожит сильнее, морщится и не может произнести ни слова, потому что пытается не закричать.       Его ответ — концентрированный стыд и немое признание вынужденной ошибки. Его реквием — беспомощный плач.       Разумеется, подобное Люцифера не устраивает, и не должно. Спустя время он встаёт, отойдя на шаг и сунув руки в карманы, как ни в чём не бывало. Он бы, возможно, и хотел не уходить, но допустить подобное сейчас неспособен.       — Ты оставил меня, когда был нужен там, на кладбище. Хотел бороться, и не важно, против кого именно. Так почему же мне не следует сделать то же самое?       — Нет... — Сэм закрывает лицо руками, не в силах переживать всё это. Их выводы настолько противоположны и несовместимы, что говорить хоть что-то бесполезно. Их выводы даже не враждебны друг к другу; они просто на разных уровнях.       Но затем слова отчаяния гулко разносятся по его черепу и вокруг одновременно, — я просто... хотел спасти мир и всё исправить. Я просто... Не оставляй меня, прошу...       После короткого шелеста Сэм нашёл себя в одиночестве и пустоте, как прежде, почти ощущая, что темнота пожирает его изнутри, а рыдания остановились лишь потому, что окончательно растерзали в клочья. Он размыто воображает, как ложится на невидимый ледяной пол, как сжимается в дрожащий ком, как почти хочет вырвать себе сердце голыми руками, но, в итоге, только сливается с тишиной и проваливается в нечто, похожее на сон или очередную смерть.       Отныне эти понятия обозначают одно и то же.

***

      Что теперь? Как ни поразительно, но ничего нового. По земному времяисчислению, вот уже 7 столетий, 4 года, 6 месяцев, 2 дня, 8 часов и 16 минут, если быть точным. Из этого 2 месяца Сэм пребывает в чём-то, походящем на глубокую депрессию. Не сказать, что терминология играет какую-либо роль.       То, как отчаянно он цеплялся за возрождённое чувство важности, принятия и опеки посредством физического (на деле лишь воспроизведенного нейронными связями, но интерпретируемого именно так) взаимодействия, было сравнимо с Адгезией: его атомы будто не способны повести себя по-другому. Конечно, этому есть объяснение. Истинные сосуды сотканы из похожей материи, что и их ангелы. Но в результате, это расщепило его на некие «до» и «после», неизвестно каким образом повредив душу. Как же бессмысленно звучит. Ведь он почти справился и научился здесь находиться, что едва ли было возможно для человека в целом.       На шестое столетие Михаил сообщил мне, что предпочитает пребывать в другой части Клетки, если уместно применять к ней такое слово. Он ведет себя отрешённо и совершенно ребячески, коли считает, что всё это — очередная необходимость. О, безусловно. Заточение по человеческой воле, как благоразумно. Ныне его нельзя обнаружить нигде, что, в общем-то, к лучшему, учитывая плачевное состояние его Благодати. Теперь он поймёт, какого быть отвергнутым и осуждённым зря. Теперь он поймёт, как долго, много заблуждался, поймёт, что тоже умеет совершать ошибки. И теперь он не тронет Сэма. Это больше не его право, как и не его компетенция.       Если же следовать его логике, то ярость, смятение и эксперименты над человеческим сознанием потеряли смысл по той же причине.       Ведь только люди способны жить не по сценарию, только люди не зависят от божьего промысла, Скрижалей или енохианских картинок. И это по-глупому смешно: оказывается, свобода может существовать внутри тюрьмы.       Вот она, реальность без прикрас. Впервые за столько световых лет настоящая и самопроизвольная. Даже если действия Винчестеров изначально подразумевали под собой определенный сюжет переднего плана, Сэм всё равно делал выбор самостоятельно. Это... по теплому знакомо и правильно, и пускай правильность — очередной вымысел ради вымысла.       Но Сэм — не Михаил, ему опасно оставаться наедине с Тьмой. Рано или поздно он угаснет, как было здесь ещё на заре времён. Как происходит здесь всегда. И он действительно жаждет сдаться. Он убеждён, что всё кончено. Это губит его слишком быстро, чтобы был шанс на восстановление в будущем. Кое в чём он не прав.       Мне лишь нужно было убедиться.       Я не оставлю тебя, Сэм. Никогда.       Ты единственный во всём мироздании, кто заслуживает любви.

***

      Концепция хорошего состояния, приятных ощущений, умиротворения — всё это осталось где-то немыслимо далеко, стало настолько призрачным и неуловимым, что обрело статус легенды.       Явь для человека, проживающего вот уже девятое столетие в текущем пространственном несоответствии, это либо боль, либо её отсутствие. Никаких плюсов и минусов, Альфы и Омеги, разочарования и восхищения, переменной и константы. Ничего человеческого.       Но то, что открыл Сэм взамен на всю свою сущность, от начала и до конца поглощённую изломами, трещинами и шрамами — нечто более ценное.       В начале, конечно, это была ненависть, презрение или месть. Признаться, на месте Люцифера он и сам ненавидел бы того, кто отправил его сюда. Но он получил обожание, защиту, учение, идеально чистый свет посреди ничего, отныне и впредь греющий лишь его одного, и неважно, что когда-то сей свет наверняка был намного ярче. Он получил опору, невидимое благословение, подаренное и спланированное, пожалуй, самим Господом, но отданное одним из его творений. Самым противоречивым, преданным, жестоким творением. Но так ли это важно? Ведь Сэм не сможет, да и не захочет стать прежним. Его переполняет слишком много вещей, чтобы захотеть. Он может получить всё, если попросит. Уже получил.       Полупрозрачные, ослепляющие взор пальцы истекают багровой жидкостью, такой же иллюзорной. В его груди огромная дыра, которую можно заполнить только одним. Потому он тянется к свету, стелящемуся повсюду лишь ради него. Он касается чего-то безумно горячего, яркого, огромного и эфемерного, словно миллиона лезвий вместо перьев, фантомная боль сковывает движения, но лишь на миллисекунду. Материя (если она таковой является) души проходит насквозь, наконец, померкнув внутри настоящей бури сверкающих лоскутов. И только тогда всё становится на свои места, формирует нечто новое, по-настоящему прекрасное.       Он все ещё Сэм, но не он один.       Они все ещё отталкиваются перед тем, как притянуться, но, когда полюса смещаются, они становятся подлинно едины.       Ты — моя боль и счастье. Я — твоя плоть и разум.       Мы — то, что было создано самостоятельно. Мы свободны. Мы — это я, и Мы — это ты.       Сэм всегда ненавидел ложь, но не знал, способен ли когда-нибудь от неё избавиться. Как вытравить из себя то, что пронизывает каждое существо в мире? Теперь же он знает: необязательно избавляться от лжи. В сравнении с тем, где, как, с кем и когда он сосуществует, ложь — ничтожное и жалкое проявление природы. Простая самооборона, обыкновенная глупость, сделанная в аффекте, результат эволюции. Из-за неё бессмысленно переживать. Её бессмысленно отрицать.       Но она поддаётся контролю, что очевидно, если только открыть глаза. Об этом Сэм узнал слишком высокой ценой, и, несмотря на всё, уверен, что оно того стоило. Теперь он уверен всегда, пускай это и не его уверенность, не его личные знания. Всё, что даёт Люцифер, останется с ним, будет жить, как единственная возможная правда.       И эта правда могла бы стать вечной. Пока не пришёл Он.       Бескомпромиссно, медленно, по-деловому он отрывает молекулу от молекулы, нить света от нити, разрывает те связи, что столь долго лелеялись их руками. Сэм не чувствует ничего, потому как нечто, несоразмерное с привычной болью, не даёт ему чувствовать, даже кричать.       Он видит себя, своё воображаемое тело, видит, насколько сильно воют остатки его души от пережитого. Он видит Люцифера в его привычном, ненормально человечном облике, что держит за руки и говорит не отпускать. А позади он видит Смерть. И впервые за последние 200 лет становится страшно до дрожи в коленях.       — Прости, Сэм. Тебе пора домой.       Холод, твёрдость, разумность произнесённой фразы испепеляет каждую его клетку, заставляет пошатнуться, вцепиться всем, чем только можно в Люцифера и по-детски мотать головой.       Он действительно хотел бы попасть домой, но забыл, что у него есть дом на Земле. Он уже достиг своего апогея внутри Благодати. И более он не знает, что такое дом в привычном понимании.       «Нет, нет, нет, нет, нет... Только не так. Только не сейчас.»       Смерть стоит в паре шагов от них, терпеливо ожидая прощания, но Сэм просто не способен этого допустить. Он предпочтёт ещё тысячу лет страданий вместо физического освобождения, ведь он не выдержит этого. Он не сможет вернуть всё, как было, стать тем же человеком и позабыть о том, насколько сильно он на самом деле освободился. Насколько приблизился к истине.       И он чувствует закипающую ярость, разъедающую всё глубоко внутри, понимает, что она принадлежит не ему, понимает, почему именно она появилась. Но вместо разрушения и боли, Люцифер только берёт его за плечи и еле слышно произносит:       — Мы обязательно встретимся снова. Ты веришь мне?       Сэм может ответить только одно, но не потому, что ему запрещают. Потому, что он ненавидит лгать.       — Да.       Его вновь обнимают, целуя настолько невесомо, близко, долго и горько, что от этого хочется разрыдаться. Но он будет сильнее, умнее, будет более благодарным, чем когда-то, и не только ради себя.       — Я всегда буду верить тебе, — шепчет он в губы, замерзая от ноющего чувства утраты. Наверное, именно такие слова могли спасти его тогда, в Карфагене. Вопреки этому, он не сожалеет, что сказал их сейчас.       «Я обещаю... Даже если не буду помнить, даже если будет плохо. Я обещаю.»       Это последнее, что Сэм мысленно произносит прежде, чем прекратит объятия, а Смерть положит руку на его плечо, взглянув непредвзято, но, от чего-то, сочувствующе. Затем он на мгновение ослепнет от света внешнего мира, раздражающего, холодного и равнодушного, оглохнет от криков скованных грешников из верхних уровней Ада, пролетая над ними, потеряет способность говорить и контролировать исчезнувшее воображаемое тело, испугается обилия ощущений, хотя ему даже нечем их ощущать. И, наконец, в последний раз услышит то, что точно не забудет ни при каких обстоятельствах. Не имеет права забыть.

«Спасибо, что подарил свободу. Однажды я подарю тебе мир.»

.о.О.о.