Вечерняя Роза

Генри встретил Элис на вечеринке по случаю ее совершеннолетия, на которую мелкую шестерку пригласили просто последить за порядком. Юная дочь чиновника казалась самой прекрасной женщиной в этом мире. И ради этой женщины он мог бы перевернуть весь мир. Если бы Генри хоть раз был удостоен взглянуть на рай, он без раздумий сравнил бы его с взглядом своей жены. Голубые глаза, волосы цвета пшеницы и тонкие аристократичные губы, на которых неизменно красовалась «Вечерняя Роза». Паук иногда все же вспоминал их мягкость, пока неторопливо подрезал кусты адских роз во внутреннем дворике особняка. Все больные побеги, вялые листья и недостаточно прекрасные бутоны — все шло в мусор. — Нет, блять, ты вообще меня слушаешь?! — визгливый голос, почти поросячий, вырывает в реальность, и Генри случайно отрезает живой побег. Остаётся лишь с вздохом кинуть его в сторону и перевести взгляд на постоянный источник дыма, истерии и разочарования. — Твой сын женился. Учитывая его предпочтения и то, что бесы способны воспроизводить потомство — это хорошая новость. Да и эта «тупая сука» разнесла тебя. Эта новость только лучше… Эта леди способна защитить Мокси и воспитать тебе достойного наследника. Стоило молчать. Генри понял это слишком поздно, когда Кримсон уже издал этот свой пищащий вдох, означающий, что бесполезного писка и гнева станет намного больше. — Ты стебешься, Хенроин?! Нет, блять, ты серьезно предлагаешь мне радоваться тому, что какая-то сука с привязанным резиновым хуем трахает моего тупорырого бесполезного сынка, а его тупорылый бывший наебал меня?! И где, изволь, мне здесь радоваться?! Кримсон ходит кругами, водит хвостом и Генри совершенно точно не ловит себя на мысли, что следит за каждым движением коллеги. Морщится, все же слова беса, каким бы бредом они ни были, бередят старые раны. — Если ему хватит ума вставить в нее член хоть пару раз, внуки у тебя будут, — слова звучат знакомо, ощущаются знакомо, словно он сам уже произносил их когда-то, — Я говорил тебе, что тот парень идиот и пустышка, Крим. Лишь твоя вина, что ты повелся из-за простого нежелания меня слушать. — Ой да иди ты нахуй! — Очередной визг, от которого начинает болеть голова. К счастью, Кримсон достает сигару, закуривает, нервно стуча когтем по ней и бегая взглядом по округе, — Чем ты вообще занимаешься, блять?! Нахуй тебе… это? Бес переводит тему, психует и хмурится. Сжимает вторую руку и садится на садовое кресло, пытаясь занять как можно больше пространства, пытаясь показать свою уверенность, силу и влияние позой, взглядом… — Розы? Привычка. Элис любила розы, никогда не умела за ними ухаживать. А я делал это за нее, — Генри пожимает плечами, улыбаясь. Он никогда не говорил жене, кто ухаживает за цветами, в она — никогда не спрашивала. Признаться, они почти не говорили. Двум людям, запертым в одной жизни нечего было обсудить, кроме друг друга и детей. Генри не любил обсуждать ни то, ни другое. Но это все общее, которое они смогли создать. — Да, круто, твое сопливое дерьмо про жену, — Кримсон морщится и затягивается глубоко, до боли в лёгких и странного вида бесконечно обиженного ребенка, — Ты сам то нахрен этим страдаешь? Любишь розочки? Вопрос почему-то неприятно бьёт под диафрагму. Странно, но, кажется, Генри слышит его впервые, от беса, что пытается закурить свои проблемы грешнику, что постоянно пытается утопить их в стакане. — Нет. Никогда не любил, — очевидный ответ застывает во рту эфимерным и раздражающим вкусом «Вечерней Розы». Ледяные глаза блестели от слез, разочарования и бесконечной боли, пшеничные волосы он помнил лишь серыми и блеклыми. Они не говорили. Им не о чем было поговорить, но много о чем — покричать. Много о чем — бить пощёчины. Много о чем — не видится месяцами. Если бы Генри хоть раз был удостоен взглянуть на рай, он без раздумий сравнил бы его с взглядом своей жены. Он одинаково не желал сталкиваться с ними.