Только ты

      — Ребят, глядите кто идет! Сюда чешите, здесь Баба ошивается!..       На балкон детского дома с громким смехом выбежала толпа ребят. «Ласточки», так называлась их группа, прыгали на перила, выглядывали через головы друг друга и свистели, заметив Разумовского в окне здания напротив. Тот неспешно спускался по лестнице и даже не предполагал, что его хорошо видно через пожелтевшее от времени окно парадной.       — Сюда гляди, Конопатый спускается! Ха-ха, а чего это он один? — послышался раскат общего смеха. Каждый воспитанник знал, что Серёжа нелюдимый мальчик, который никогда не заводил друзей на долгое время. Конечно, это было связано с давлением более сильных и «уважаемых» ребят на тех, кто проявлял интерес к робкому Серёженьке… А неумение постоять за себя делало того легкой добычей.       Мальчишка со спутанными рыжими волосами вышел в пустой двор, скорее напоминающий закрытый проход между двумя зданиями одного детдома, и, услышав очередное оскорбление, поднял голову. Его чистые, по-собачьи наивные глаза заметили сборище мальчишек на балконе. На зависть Разумовскому, эти парни выглядели уверенными в себе, имели загорелую кожу и спортивные тела, каждый день играли в футбол в другом дворе (для здоровых детей, куда не пускали содержащихся в психоневрологическом отделении), общались между собой и, не смотря на общую беду в виде отсутствия родственников, жили обычной жизнью самых простых ребят. А Разумовский же рос в специальном детском отделении из-за проблем со здоровьем, ошибочно трактованных местными медсестрами (все эти дуры как одна важно говорили учителям: «Дело в его психике. У него слабые когнитивные способности, да-да, он болен на свою голову. Поймите, нельзя пускать его к другим детишкам!). По причине «лечения» в психоневрологическом отделении ему не разрешалось часто выходить гулять. От постоянного нахождения в своей палате или учебных кабинетах он стал бледным, сутулым и замкнутым, полностью погрузился в свои мысли и мечты, что, к сожалению, начинало служить доказательством в пользу теорий медсестер о «когнитивных способностях». Да и исправить такую ситуацию казалось задачей сложной, ведь самому мальчику не особо хотелось покидать свою палату из-за назойливых «Ласточек». Иногда, конечно, он отпрашивался у учителей (но чаще всего сбегал) с просьбой «подышать свежим воздухом»; тогда он садился на скамью и долго рисовал… копировал по памяти картины великих художников или изображал предметы, попадавшиеся под руку.       — Ай! — в Серёжино плечо прилетел камень. Мальчик сделал шаг назад и сжал альбом для рисования в руках, закрывая грудь. После этого со стороны балкона начался настоящий обстрел камнями. Кто-то умудрился попасть бедняге прямо в голову, оставив на рыжих локонах песок — это спровоцировало волну смеха. — Перестаньте, хватит!       — Вали отсюда, пока бить не начали! (Плакса, Баба, Чудак! Послышалось с разных сторон)       Разумовский свел брови к переносице и поджал губу, готовый заплакать от обиды. Его пальцы, покрытые мелкими кровавыми ранками, сильнее сжимали альбом. На уличный шум обратили внимание даже больные дети из группы Разумовского; они прильнули к окнам и ждали зрелищ.       — Ты че, глухой что-ли? Не уйдешь сейчас же — дак я выйду и..       — Драться хочешь?! Тогда иди сюда, отвечай за слова! — сердце Разумовского забилось в два раза чаще. Что он такое говорит?! Он же совсем не умеет драться. Его изобьют также, как и на прошлой неделе… И на позапрошлой! Изобьют, как и всегда. Вот дурак…       Ответа не последовало. Внезапная смелость Сережи заставила шептаться парней между собой: «совсем больной… ему же хуже.. блефует по-любому». Макс, главный обидчик и гроза всех «Ласточек», скривил губы и, повернувшись к толпе позади себя, начал пробираться в комнату, попутно толкая и ругая застывших товарищей.       «О нет, нет, нет. Что же ты, дурная башка, сделала», — в голове Разумовского начался кошмар, непривычный для его обычно спокойного и собранного мозга. Он был создан для математики, искусства, мирной жизни, но никак не для драк!       Несколько мгновений и двери подъезда распахнулись. Разумовский нервно сглотнул, наблюдая как Макс направляется в его сторону вместе с несколькими крупными ребятами. Он поправил воротник своего свитера, почувствовав ком в своем горле и осмотрелся по сторонам. Двор был абсолютно пустым, лишь глаза немых наблюдателей сверкали сквозь окна — никто не поможет робкому и замкнутому Серёженьке. Как, впрочем, и всегда.       — Хочешь снова быть избитым? Я те щас без проблем устрою… — Макс с излишним пафосом потер костяшки своих пальцев.       «Вот блядь!» Не церемонясь, кулак влетел в лицо Серёжи; тот потерял равновесие и выронил свой альбом на землю. Еще двое парней налетели на маленького Серёжу, окончательно повалив его на землю. В это же мгновение «Ласточки» всей оравой выбежали на улицу, окружив дерущихся парней плотной кольцевой линией.       — Бей! Бей, бей! Туда Бабу! — трусливые крики и оскорбления «болельщиков» доставили Разумовскому больше боли, чем удар в лицо. Он замахнулся своей тощей бледной рукой на Макса, но тот ему не позволил, перехватив движущуюся руку, затем ударил коленом в живот свою жертву; на пыльный дворик потекла слюна с кровью. Дружки Макса стали пинать ослабленного Сережу. Беспомощно свернувшись на асфальте, Разумовский почувствовал жгучую боль в голове, а открыв глаза увидел перед собой алый клочок своих волос.       — Вот уроды… — больше неспособный выносить издевательства стойко как «настоящий мужчина», Серёжа заплакал и начал колотить ногами всех подряд. Своей реакцией он лишь позволил толпе злорадно рассмеяться. Кто-то любезно прижал ногу рыжевласого к земле, лишив возможности дать отпор обидчикам.       — Нечестно! Уроды, тру́сы… — сквозь всхлипывания и скулеж, прокричал Разумовский. — а ну прекратите…       Вдруг парень, внешне не сильно отличавшийся от обезьяны, схватил в толстую руку камень и с силой ударил Серёжу по голове.

***

      Очнулся Разумовский уже вечером, чувствуя сильную боль в зоне виска. Чуть приподнявшись на локтях, он сплюнул кровь изо рта и прикоснулся к лицу. Тихое «ауч!» вырвалось у мальчишки изо рта, было больно из-за опухших синяков на щеках.       — Вот черт… — Разумовский заметил темное пятно крови на своем любимом фиолетовом свитере. Больше не отстирается… Чуть поодаль лежал выпавший ранее из его рук альбом с рисунками. Серёжа поднял вырванные листы, и повертев их в руках, тихо вздохнул. На каждой странице красовались непристойные каракули и пожелания смерти. Серёжа пробежался глазами по каждому оставленному «Ласточками» слову. «сдохни в муках. Мразь, чудак… не удивительно, что именно тебя бросили родители», последнее и вовсе заставило мальчика усмехнуться. Все воспитанники Санкт-петербургского детского дома были брошены своими родителями, этим уж никого не задеть. Разумовский принялся читать дальше, как в глаза бросилась емкая надпись: «педик». Это слово было выделено цветным карандашом, а рядом пристроился нарисованный поцелуйчик из кривых губ. Каждая деталь этого лживого прозвища заставило сердечко Сережи сжаться. Парень сильно разозлился от мысли о том, что Макс снова распускает слухи о нем. Такое уже было год назад, Разумовский сам стал свидетелем такой картины: Макс со своим дружком подходил то к одному столику, с сидящими вокруг мальчиками, то к другому; и так по всей площадке. После коротких разговоров и шепота, все поочередно бросали на маленького Серёжу взгляд отвращения. Тогда мальчик ничего не понял, но через пару дней девочка Маша из женского корпуса любезно поделилась с ним слухами. Оказалось, Макс рассказывал всем выдуманную историю, в которой «Разумовский целовал некого парня под лестницей в холл». Сквозь слезы обиды он начал рвать бумагу в клочья, с ненавистью произнося имена обидчиков. Практически как заклинание, чтобы каждый задира поплатился за свои действия…       — Эй, пацан. Что с тобой? — чья-то смуглая рука коснулась плеча Разумовского. — Бог мой, ты ж весь в крови.       Серёжа вздрогнул и повернулся на голос. Перед ним стоял незнакомый парнишка. Ростом на несколько сантиметров выше Разумовского, кожа темная от солнца, покрытая сотнями родинок и желтыми синяками; черные короткие волосы, словно прическа известного футболиста, украшали строгое лицо. А глаза… темные, пронзительные глаза выражали искреннее беспокойство. Взгляд парня заставил Сережу опомниться и стереть грязной ладонью слезы с лица.       — Что случилось, тебе помощь нужна? — парень снял спортивную сумку через шею и бросил на землю, сел на корточки перед рыжим, — отвечай.       — Эм… Со мной все в порядке. — Голос неожиданно для Разумовского стал тише прежнего. — Оставь меня, я.. я просто упал, ладно?       От этого ответа бровь темного мальчика недоверчиво поползла вверх. «Упал значит?» — он полез в свою сумку и достал антисептик, — отчего-то я тебе не верю». Разумовский заметил легкую улыбку на лице сидящего перед ним и нервно сглотнул.       — Как звать тебя, беда?       — Сергей… Разумовский. А тебя? — пристальный взгляд карих глаз заставил рыжего почувствовать неловкость.       — Я Олег Волков. — И снова мягкая улыбка. — Потерпи, лады?       «Терпеть что…» — подумал Серёжа, как вдруг Олег мокрой ватой прикоснулся к его лицу. От неожиданности мальчик издал тихое шипение и закрыл опухший глаз, чтобы смахнуть слезу.       — Ай! Больно, блин…       — Сказал же терпеть.       Разумовскому ничего не оставалось как покорно сидеть и ждать, когда Олег закончит свою пытку антисептиком. Волков бережно держал вату в грубых пальцах и смачивал ее перекисью, чтобы промакнуть кровоподтеки на лице парня. В это время Серёжа рассматривал лицо нового знакомого; он отметил неаккуратные брови, прибавляющие Олегу несколько лет в возрасте, бледно-розовые губы и грациозный изгиб носа. Хотя в лице Олега не было ничего запоминающегося, даже его имя казалось крайне скучным. Зато глаза, выдающие все эмоции разом, выглядывали из-под темных ресниц и приковывали к себе взгляд. Про себя Разумовский заметил, что в будущем Олег мог стать чемпионом в спорте или профессиональным наемником. Повисла тишина, от которой рыжему стало хуже; а парень напротив, наоборот, казался совершенно невозмутимым.       — Ты из этого здания? — Олег указал на кирпичный дом, позади Сережи. На деле это еще один корпус детдома, соединенный с главным зданием через пристройку, но дети разделяли всю конструкцию на две части: одна — мужской корпус для здоровых ребят, вторая — для психически-больных. И эта «вторая часть» дома держала многих в страхе; даже сами учителя грозились отправлять туда непослушных учеников, — психованный что-ли? — последнюю фразу сопроводил надменный смешок.       — Нет-нет! Я вовсе не.. ай! Вовсе не психованный. Меня тут по ошибке держат, понимаешь? Вообще я… Да, блин, можно не так больно? — Разумовский отпрянул от сидящего перед ним Олега и коснулся своего лица, которое «горело» от перекиси.       Олег удивленно моргнул и выкинул использованный ком ватки в траву:       — Да ладно тебе… Я сам тут живу. 12 кабинет психоневрологического.       — А.. извини, не знал. Я из 10 кабинета, неврологическое отделение также… Как-то ни разу здесь тебя не видел. – Серёжа виновато потер свой затылок.       — И неудивительно, — Олег встал и поднял свою сумку, — я недавно сюда из «Ласточек» перешел. По собственному желанию.       Серёжа побледнел и даже не заметил протянутой руки Волкова, который хотел помочь ему подняться.       — Ласточки?! Ты и Макса Шишкина знаешь, получается?       Волков с недоумением посмотрел на сидящего внизу Сережу. Было трудно не заметить, как тот начал нервничать и запинаться.       — Ну, знаю конечно… Его весь детдом знает. Ты, Сергей, сегодня встанешь или совсем ходить разучился после своего «падения»? — он снова протянул руку, и на этот раз рыжий взял ее; поднявшись стал отряхивать штаны и нервно поправлять прядь своих волос. Он слегка потупил голову и неуверенно произнес:       — У тебя проблемы из-за меня будут.       — С чего вдруг? — На вытянутом лице Волкова снова отразилось недоумение.       Разумовский хотел было ответить, но побоялся. А если Олег один из друзей Макса? И что, что ушел из «Ласточек», Макс своих в страхе держит в любой группе. Тогда и Волкова начнут избивать по приказу… еще и живет он рядом. Черт, думай, думай. Нельзя хорошего человека подставлять! Или может… может Олег и сам близкий друг Макса, тогда почему он ушел из родной группы? Под пристальными карими глазами Разумовский не мог думать и решил говорить:       — Эм, знаешь… Макс меня вроде как ненавидит. Это, — мальчик потер свое опухшее лицо, словно от одного упоминания обидчика оно начинало болеть сильнее, — на самом деле это он меня избил. На глазах у всех «Ласточек». Надеюсь, Шишкин не узнает, что ты помог мне, иначе тебя тоже побьют. Или… (Серёжа нервно прокашлялся)       Олег закатил глаза, скрестив сильные руки на груди, и перебил:       — Тоже мне проблема. «Макс меня ненавидит» … Дак кого он, по-твоему, любит? Пусть он со злости хоть взорвется, а я сам решаю кому помогать, кому — нет. Меня этот Макс в край задолбал. Я от того в корпус для больных и перевелся, чтоб его морды не видеть, — Олег после театральной паузы слегка наклонился к Разумовскому, заставив того оторопеть, и произнес, — ты всю жизнь будешь под Шишкина подстраиваться? Нет? Вот и я так думаю. Руки в ноги, и пошли, скоро комендантский час.       Серёжа ошарашенно смотреть вслед Олегу, уверенно направляющемуся к дверям парадной.       — Так ты получается с Максом не заодно? — Серёжа улыбнулся, и даже не заметил, как его кровавые ранки на лице снова заболели. Это был шанс найти нового друга.       Олег лишь бросил на рыжеволосого взгляд, который в полной мере изображал вопрос: «Ты совсем дурной?»       — Конечно же нет. Мне такие сообщники, знаешь ли, не нужны. Я уж лучше один до конца дней буду, чем с этим придурком в паре… — Олег остановился, так как услышал шелест под своим сапогом. он наклонился и поднял грязный лист бумаги, на котором сквозь прилипшую грязь и корочку спекшийся крови ещё проглядывался рисунок. — Это твоё?       Олег протянул Серёже находку, и тот поспешил её забрать, потому что не хотел, чтобы кто-то видел его рисунки… или оставленные на бумагах грубые надписи. Как только пальцы Разумовского коснулись бумаги, а сам он собирался сказать: «Спасибо», Олег вдруг одернул руку и с наглой улыбкой стал вглядываться в альбомный лист.       — Хм… А ты неплохо рисуешь. Какие живые линии; да ты, Серёг, художник!       — Олег! Отдай, пожалуйста, — Серёжа умоляюще посмотрел на парня и потянул руку, чтобы выхватить рисунок. В ответ Олег лишь повернулся и поднял бумагу выше.       — Почему ты так стесняешься? Это же действительно неплохо, я не шучу… — Олег снова взглянул на рисунок в своих руках и на этот раз заметил пожелание смерти, адресованное Серёже, явно оставленное рукой некой безграмотной «Ласточки».       — Ну, Олег, пожалуйста!       — Ах, да. Извини, — Волков вернул Серёже бумагу, пристыженный своими действиями. Он сделал вид, что ничего не видел и сказал, — давай двинем в палату. Не хочу снова получить от теть Галины.       Он кивнул Разумовскому и открыл дверь, пропуская того вперед. Серёжа кивнул в ответ и зашёл в парадную; Волков осмотрел опустевший темный двор, затем и сам зашел в здание. Вместе парни поднялись на второй этаж и остановились у дверей в свои кабинеты, которые, по воле случая, находились достаточно близко.       — Еще увидимся, Разумовский. Ты заглядывай ко мне, если захочешь. — С этими словами Олег открыл дверь в свою комнату, оставив Серёжу одного в коридоре больничного отделения.       — Увидимся…       Разумовский еще какое-то время стоял в коридоре, облокотившись на выкрашенную в грязно-синий цвет стену и слушал недовольное бормотание врачей, толкающих перед собой медицинские столы; Сергей поднял глаза на часы — 23:04. Он давно уже должен был лежать в своей кровати, но по какой-то причине предпочёл смотреть на кабинет с номером «12». «Эй, ты, малявка. Брысь отсюдова, пока директора не позвала! Не вишь, ночь на дворе? Что за дети», — маленький Разумовский лишь улыбнулся на причитания старой уборщицы, извинился и поспешил в свою палату.