Завтра

***

      Витторино не совсем понимает, когда он умудрился выйти из базилики. Опустевшие к ночи улицы Россо Кадере утешали не меньше, чем голые стены холодной базилики, но здесь никто хотя бы не пытался достучаться до него. Церковь опустела, и священник прекрасно знал, что остался один, но прошлое было еще слишком свежо. Шаги. Крики. Смех. Холодный, жестокий смех, застрявший в его голове, заставляющий одновременно хотеть сжаться в комок и, наоборот, открыться, раскинуть руки в разные стороны, обнажив грудь, дать чему-то новому проникнуть под ребра и захватить сердце. В любом случае, Витторино это не нравилось. А что еще хуже, он не уверен, что это будет продолжаться. Он боится, что однажды он проснется с мыслью, что это все правильно, погрузится в окружающее безумие, станет его частью, растопчет свое прошлое «Я» ради странной новой болезни, которая позже станет его душой. Базилика не хочет отпускать. Воздух вокруг липкий и мерзкий, и делать шаги становится все труднее и труднее. Невидимые нити тянут его к церкви, но он борется, зная, что все будет кончено, если он сдастся, поэтому бредет дальше и дальше от нее по недружелюбным мокрым улицам. Дождь заставил его волосы намокнуть и неопрятными тяжелыми прядями свисать на лицо, бил по носу и векам, создавая пелену перед и без того затуманенными глазами, делал рясу противно липнущей к его худощавому телу. Ноги путались в подоле, сапоги скользили по грязи, но он все идет и идет, как можно дальше.       Господи, прости, он будет хорошим. Он вернется завтра, встанет на колени перед алтарем и будет молить о пощаде за свое позорное бегство. Но это будет завтра; сегодня Витторино не может пересилить себя. Ему все кажется, что смех из базилики перенесся за его спину, что ему кто-то дышит в затылок. Он знает, что если обернется, то не увидит там никого, но боится вглядываться в черную бездну, потому что два горящих желтых глаза начнут пялиться на него в ответ.       Силы медленно покидают тело Витторино, и он, особо ни о чем не думая, усаживается куда-то в лужу на тротуаре и обхватывает себя руками. Ему не холодно, — хотя, пожалуй, должно быть: ливень все никак не заканчивается — просто одиноко и страшно. Все равно никто не сможет защитить его от шагов за спиной. Сгущается туман. Ви тяжело вдыхает твердый воздух. Он почти ничего не видит, но и не хочет видеть. Зрачки лихорадочно быстро скользят по жидким стенам, захватывающим его, и священник мог бы поклясться, что видит в них чьи-то тени краем глаза, что пропадают, как только он пытается сфокусировать зрение. Они смеются над тем, как легко дурачат его, и Витторино думает, что вот-вот не выдежит. Рука врезается в чётки с острым крестом. Останутся синяки, совершенно точно останутся. Быть может, даже порезы, если он нажмет чуть сильнее — ему все равно, в последнее время он слабо чувствует свои кисти. Но даже лёгкая боль кажется спасением. Они — где-то в другом мире, он — здесь, и они не могут добраться до него. Но это, разумеется, просто вопрос времени.       Витторино хочет закричать, но у него не выходит. Раз Бог послал ему это испытание, он должен выдержать его с достоинством. Когда-нибудь Он перестанет верить в Ви, и тот ответит взаимно, но пока в его душе есть только сомнения, которые он еще не осознал. Он прячет лицо, искаженное страхом, в собственные руки, и смутно осознает, что трясётся. О, как Витторино хотел, чтобы все это закончилось, чтобы паника, охватившая его тело и разум, ушла, неважно куда и как. Как хорошо было бы перестать существовать и осознавать себя хотя бы на несколько секунд, дать себе передышку… Священник жмурит глаза, надеясь волшебным образом провалиться в сон, и через пелену тревоги снова слышит шаги, на этот раз более материальные и тяжёлые, явно приближающиеся к нему. Чьи-то ноги шлепают по лужам, перекрывая шум ливня. Нет, Витторино не посмотрит на него; страх сковал его, мешая сделать любое движение, сделал все тело деревянным. Он будто живой труп, не смеющий пошевелиться. Кто-то совсем близко. Витторино даже слышит его дыхание, чувствует колебания густого пространства вокруг него, когда к его шеи подносят что-то. Кинжал? Ружейное дуло? Хирургический нож? Кажется, он даже всхлипывает, готовясь к встрече с оружием. Но вместо этого на него опускается тёплая, мягкая и очень живая рука, и Витторино предательски визжит от неожиданности, продирая наконец глаза. Из неровных, смытых очертаний складывается до боли знакомое обеспокоенное лицо, и священник не знает, приносит это облегчение или настораживает. — Ох, Ви, — где-то отдаётся мягкий встревоженный голос, звучащий будто под водой. Витторино трясет головой, но это не особо помогает. Если Габриэль здесь, то ему тоже угрожает опасность. Из-за него. Тени и призраки его головы не должны тронуть его. — Уходи, — хрипло говорит он, резко поднимаясь, ещё не способный полностью контролировать себя и оттого сильно пошатываясь. — Уходи.! Ты-ты…не должен. — Ви, я… мне кажется, тебе нужна помощь, — немного растерянно отвечает размытый силуэт, настойчиво оттягивая его промокший рукав. Конечно, у Габриэля есть зонтик, и он пытается прикрыть им мокрую голову Витторино, но ничего не выходит, и в итоге дождь касается их обоих. — Уходи в безопасное место, — отдаётся чужим эхом где-то рядом. Священник говорит отстраненно, не двигаясь, не реагируя, и только покачивается из стороны в сторону. — Хорошо, я уйду, но ты со мной, ладно? — после секунды озадаченного молчания быстро находится Габриэль. В его глазах блестит что-то, что Витторино не может опознать в суматохе страха. Он честно хочет всмотреться в это чувство на лице своего друга, но все плывет, и до него отдаленно доходит, что это хотя бы не ненависть, которую он видит в тенях, преследующих его. Беспокойство Габриэля повисает в воздухе, касается его кожи странной смесью укола совести и приятного ощущения из-за того, что до него кому-то есть дело. — Мы будем в безопасности, обещаю. Просто шагай следом, аккуратно… Не нужно паниковать, — с ноткой неуверенности в том, что его услышали, добавляет Джордано, пытаясь поймать его взгляд. Почему ему так нравится смотреть в эти безумные, напуганные зрачки? Витторино смутно ощущает, как собственную ладонь сжимает чужая, горячая и чертовски настоящая, и дергано кивает. Его куда-то ведут, а он просто медленно переставляет ноги, позволяя волочить себя дальше. Габриэль, пожалуй, знает, что делает. И он не допустит, чтобы священнику было больно. Ви ему доверяет. Только ему.       Каким-то образом они оказываются рядом с местом, где живет Габриэль. Он не знает, сколько они шли — пару минут или пару часов; все смялось и пропало, остался только огонек тепла в руке, тащащей его вперед. Это даже успокаивает, хоть и не прогоняет тени за его спиной, а только путает их. В смятении они смотрят на переплетенные пальцы, осуждающе шепчут, что это грех. Это грех, Витторино, как и все, что ты делаешь, как и все, что чувствуешь к этому человеку. Хлопок входной дверью немного возвращает Ви в реальность. Он оборачивается и пялит на ручку. Неожиданно кажется, что, может, тут и правда безопасно. Голоса затихли, и слышен только шорох, с которым Габриэль стряхивает воду с зонта и стягивает с себя пальто. Священник виноватой лужей расплывается по коврику. Ботинки грязные до неприличия, поэтому он слега заторможенно вытаскивает из них ноги в мокрых почерневших носках, чуть не падая при этом. Тихо ойкает, воровато оглядывается и ежится — возвращение в реальность принесло с собой не только какое-то подобие успокоения, но и чувства вроде холода. Неприятно до чертиков, тьфу ты. И все же дверь закрыта неплотно. Не выдерживая, Витторино резким движением руки закрывает щеколду и цепочку, а потом судорожно хватает ближайший стул и подпирает им ручку. Габриэль, ненадолго отошедший куда-то, возвращается и странно смотрит на импровизированную баррикаду, но ничего не говорит и улыбается как можно мягче. Снова позволяет делать ему какие-то непонятные ритуалы для его успокоения. Такой добрый, такой хороший и лучше, намного лучше самого Витторино. Мысли все никак не хотят окончательно приходить в порядок, снова и снова возвращая его к Базилике. Лучше даже думать о грехе, чем об этой проклятой церкви. Надо отвлечься. — Сними рясу, она вся мокрая. Я принес полотенце и одежду, которая может тебе подойти. Ну же, ты весь продрог! О, Габриэль, ты не представляешь, как хорошо отвлек. Витторино дергает, а рот ползет в непонятную сторону. Глаза моргают поочередно, прежде чем он прячет их, уставившись в пол. Ничего же не произойдет, если он снимет одежду перед Габриэлем, верно? Он просто заботиться о Витторино, в этом нет никакого подтекста. Он просто не стал бы ни о чем таком думать в тот момент, когда его другу плохо. Даже если бы этот самый друг хотел, чтобы он это сделал. — Да не стесняйся ты, тут все свои! Или у тебя белья под одеждой нету? — шутит Габриэль, желая разрядить обстановку, и Витторино нервно хихикает, чтобы скрыть тот факт, что это прозвучало интересно. Поколебавшись еще несколько секунд, он слишком сильно впивается пальцами в насквозь промокшую ткань и через голову стаскивает её. Ряса сопротивляется и липнет к телу, будто хочет остановить его, но в итоге оказывается на полу, в лужице рядом с ботинками. Витторино, нескладный, длинноногий и тощий, неудобно жмется, прикрывая выпирающие ребра костлявыми руками. Вряд ли Габриэлю чем-то понравилось это зрелище; вероятно, ему только стало жалко священника, судя по сочувствующему взгляду. Он хватает протянутое полотенце, нуждаясь в нем, словно в воздухе, заворачивается плотно-плотно и не движется некоторое время, запираясь в коконе и пытаясь прогнать совершенно новый вид тревожности. Хах, глупенький Джордано…думает, наверное, что трясет его до сих пор от панической атаки, хотя на деле постепенно она сходила на нет. — Это самый большой, что у меня был, — зачем-то комментирует детектив, напряженно разглядывая то мужчину, то предмет одежды, когда Витторино наконец принимается за предложенный свитер и утопает в нем. Свитер простой, чёрный или темно-синий. Его почти хватает, чтобы прикрыть туловище, и виднеется только тонкая полоска кожи на животе, покрытая чуть заметными светлыми волосами. Рукава тоже коротковаты, но вот объем оказывается значительно больше нужного, и Витторино почему-то невообразимо уютно из-за этого, будто надёжно завернули в тёплый плед, от которого, к тому же, слегка пахло знакомыми духами. Пялясь на Габриэля с благодарностью, но пока не найдя слов, чтобы что-то сказать, он тянется за шортами, протягивает их через тонкие ноги и…понимает, что они сразу же соскользнут на пол, если он отпустит руки. Обхват бёдер и живота недостаточен совершенно. — Ой, — под ухом раздаётся неловкий смех Габриэля, пока тот слегка виновато почесывает затылок. Витторино перит в него несчастным зардевшимся взглядом с мольбой о помощи. — Погоди, у меня где-то шнурок для них был, подвяжем и будет нормально… Джордано исчезает за дверкой шкафа, копается, к счастью, недолго, и поднимается с победной ухмылкой и веревочкой в ладошке. — Так, убери руки, я все сделаю, — уверенно и доверительно говорит он, и что-то в его тоне заставляет Витторино повиноваться и убрать пальцы. Просто знает, что Габриэль справится намного лучше него. Его и так все ещё кидает в дрожь. Детектив решает не снимать с него шорты и сделать все прямо на теле несчастного священника: нащупывает петельки, в которые можно протянуть шнурок, слегка касаясь бледной холодной кожи и тем самым мгновенно согревая. Витторино замирает, концентрируясь на чем угодно, рассматривая внезапно ставшим интересный пол, лишь бы не возвращать мысли к тому, как нежные пальцы затягивают верёвку на талии, мягко, аккуратно, внимательно. Он и не представлял, как приятна чужая забота на банальном физическом уровне. По спине бежит целый табун мурашек, затылок превращается в ежа, но мгновение подходит к концу, и Габриэль со все той же улыбкой убирает руки, проверяя, держатся ли шорты. — Вот, вроде все, — резюмирует Джордано, нагибаясь за чем-то ещё. — Ну, не стой столбом, присядь уже и расслабься…хотя бы ради меня. Витторино плюхается на диван, неуклюже приземляясь, и затаскивает за собой длинные острые ноги, встревоженно глядя на Габриэля, в руках которого каком-то образом оказалось большое тёплое одеяло. Он приближается к священнику, наклоняется близко-близко, чтобы подоткнуть плед как можно плотнее, и Ви может поклясться, что чувствует его дыхание на своей шее. Сделав из него уютный кокон, детектив снова (в который раз? Может, улыбка так и не сходит с его рта?) улыбается, довольный своей работой и странно вдохновленный возможностью лицезреть такого Витторино, уязвимого, милого и открытого, хоть и после столь неприятных событий. — Давай, грейся, я пока чайник поставлю, — нежным, заботливым и уже более расслабленным тоном бросил Габриэль, прежде чем скрыться на кухне, и чуть погодя, кричит уже оттуда: — Тебя не тошнит? Если пить что-то будешь, то чай, кофе, какао? — Не тошнит. Кофе, — тихим, но слегка надрывным голосом отвечает Витторино, понимая, что больше молчать не выйдет, и тут же добавляет, чтобы не растягивать речь надолго: — И, это, ну…спасибо. — Да брось, все в порядке, — в соседней комнате гремят чашки и тепло шумит электрический чайник. — Ты точно хочешь? Ты и так напряжен, а кофе только тебя растревожит. Тебя же мажет всегда… — Мне нужно взбодриться и прояснить голову. — Ну ладно, если ты уверен… Я буду чай. Возня на кухне не прекращается, но Джордано теперь молчит и только гремит ложкой, оставляя Витторино наедине со своими мыслями. Мысли странные, но хотя бы теперь не полностью состоят из страха; а если отчасти и из него, то уже не по поводу базилики.       Когда они познакомились, они были молодые, но не такие уж и наивные. Витторино боялся тех, кто тогда все ещё жил в базилике, а Габриэль уставал от постоянных поисков работы, но все же всегда находил время на то, чтобы успокоить его. Он был добр к нему, как никто иной, постоянно замечал его успехи в творчестве, хвалил, вгоняя в краску и заставляя испытывать очень противоречивые чувства. Ви стеснялся, злился, срывался, но так и не мог ничего понять, а в конце концов почти принял тот факт, что им можно восхищаться. Витторино не мог сказать, что к нему испытывает Габриэль. Не считая всего его отношения, его поведение все равно было непонятно для священника, никогда толком не любившего и не бывшего любимым. По крайней мере, он не был ему безразличен и ненавистен, и это уже вселяло надежду. Наверное. Джордано уважал его и даже немного восхищался им, но в меру. Комплименты Ви принимать не умел, поэтому тот и не мучил его с ними, описывая все скорее действиями, а не словами. Такого теплого взгляда он не видел ни у кого, кроме Габриэля, и все время таял под ним, позволяя своим мыслям уйти куда-то далеко. — Ну как, получше? — в руках откуда ни возьмись появляется кружка с горячим кофе, а диван прогибается под весом привалившегося рядом тела. Габриель сел не слишком близко, но если слегка двинуть рукой, то можно будет коснуться своим закутанным в свитер и плед локтем локтя детектива, все еще одетого в форменную рубашку. Свой чай детектив выпил одним глотком и отставил на столик кружку. Пиджак он снял, а галстук слегка ослабил, обнажив небольшую часть шеи, и Витторино проклинает себя за то, что обратил внимание именно на эту деталь. Он чуть ли не укусил стекло кружки, слишком сильно сомкнув на ней зубы и делая жадный глоток — теплая жижа возвращает к жизни. — Да, — коротко наконец отвечает Витторино. В голове, если честно, какая-то мешанина, но хотя бы уже не связанная с базиликой. Габриэль строго смотрит на него, выразительно движет бровями, и пялится прямо на холодные руки, покрытые гусиной кожей. Все знает, и священнику ничего не остаётся, кроме как неохотно признаться: — Ну да, ещё немного холодно… Джордано зачем-то молчит и легонько склоняет голову на бок. Его рыжеватый блонд смешно пушится, лёгкий и сухой; кое-где волосы идут волнами, беспорядочно выбиваются из прически и ложатся на знакомое лицо. Красиво. А потом Габриэль вдруг продвигается ближе и обхватывает его тушку руками, стискивает не сильно, но туго, и грудная клетка Витторино сжимается сама по себе, а сердцу становится тесно. Детектив заботится о нем именно таким путем, следит за каждой мелочью, и этот простой уют лучше любой беспорядочной эйфории. Ему немного тесно, но это хорошо. Даже если бы его запихали вместе с Габриэлем в какую-то ужасно маленькую комнатку, он был бы только рад, найдя как можно больше точек для соприкосновения их тел. Помогает. Тепло. Витторино отставляет кружку на тумбочку, повалив флакон с маслом, — у Джордано иногда болит спина, поэтому тот занимается самомассажем — и немного дергано оплетает своими руками-палками мягкие руки Габриэля в ответ, рвано вздыхает воздух и пытается успокоиться. — Не хочешь поговорить о том, что произошло? — очень-очень осторожно шепчет мужчина прямо в его шею, не разрывая объятий. До Ви не сразу доходит смысл фразы — дыхание на собственной коже сейчас занимает гораздо больше его внимания, да и возвращаться ко страху как-то не хочется. — Или не стоит?.. — Знаешь, ну, просто… — Витторино мнется. Ему не хочется отвергать предложение о помощи, потому что такое слишком ценно для него, но и разговаривать тоже не собирается. — Сейчас мне лучше всего будет отвлечься, понимаешь? — Хорошо, — легко соглашается Габриэль, и Витторино бесится, что не видит его глаз. Они не только красивые и глубокие, но и до боли знакомые; больше всего ему нравится осознавать, что он легко узнает каждый блик и оттенок в них. Кажется, это что-то вроде зависимости, или как это там у людей зовётся… Любовь? Глаз Габриэля не видно, зато Ви чувствует, как тот положил голову на его острое плечо, устроился поудобнее и тихо выдохнул. Он просто надеялся, что не надоедает. — Ты красивый, — вдруг легко и непринуждённо проранивает Джордано, и Витторино остается только удивляться его способности говорить или получать комплименты, не сгорая от смущения. — И умный. Интересный, творческий…вспомнить те статуэтки Девы Марии!.. — Т-ты это к чему? — Отвлекаю, как ты и просил, — Габриэль смеётся, чисто, бархатисто и ужасно заразно, так, что даже плотно сомкнутый рот Витторино дергается в слегка стыдливой улыбке. — И, думаю, мне нужно иногда говорить такое тебе. Ви корчится от собственных мыслях при его словах. Какая-то предательская часть души уверяет, что Габриэль любит его, а разум же, напротив, снова и снова повторяет, что детективу либо всего-навсего жалко его или они просто друзья. Друзья не должны давать друг другу тонуть в тоске, но только Витторино боится доброты, потому что знает, что в любом случае привяжется к тому, кто к нему её проявляет, и все испортит. Габриэль же, наоборот, выглядит расслабленным, будто ему хорошо здесь и сейчас, в компании запутавшегося и потерявшего дар речи священника. Витторино искренне надеялся, что так оно и есть, и лихорадочно пытался сообразить ответный комплимент, но в голову приходили только глупости вроде «Вашему нужен зять не мама?». Ужас. — Не надо, — будто читая его мысли, говорит Габриэль. В таком положении Ви не видит его лица, но телом чувствует, как оно исказилось в широкой и доброй улыбке. — Просто расслабься и прими это, Виви. Позволь мне хоть сегодня показать, какой ты хороший. Что же ты делаешь, Джордано? Витторино шумно сглатывает; каждое его слово заставляет пульс ускориться, а кровь — отлить от мозга в гораздо более неудобное место. Как же мало, оказывается, нужно, чтобы заставить его сойти с ума! В голове уже происходит полная какофония, но треклятая самонадеянная часть души расползается и становится все больше и больше, заставляя нормальные мысли медленно утонуть в дымке аффекта. — Тебе что-нибудь нужно? — Габриэль понимает, что ответа он не дождётся, поэтому сразу задаёт новый вопрос, понятный и четкий. Его рука движется, чтобы поставить поправить уроненный Витторино флакончик, и совершенно точно случайно так приятно задевает чувствительные ребра. Священник краснеет, бледнеет — все сразу, вместе и попеременно. — Ты всегда утверждаешь, что я должен озвучивать свои желания, — начинает он, проклиная себя уже сейчас. Сердце бешено колотится в груди, и весь функционирующий разум Ви честно пытается уговорить его заткнуться, но ничего не выходит и, вопреки здравому смыслу, он все же продолжает, увидев кивок Габриэля: — Даже если то, чего я хочу, может показаться странным? — Все имеет место быть, — философски отвечает Джордано, вдруг протягивая руку и поправляя за ухо выбившуюся из прически Витторино все ещё влажную прядь. — А в чем дело? Ви и сам, черт побери, не знал, в чем дело. Попросить его не разрывать объятий — глупо; судя по тому, как хорошо Габриэль устроился, отпускать его в ближайшее время он на планирует. Поцелуй — как-то по детски (хотя при мысли даже о нем все внутренности священника ускользают в пятки, а их место в животе занимают бабочки), разговор о чувствах — слишком сложно и нудно, они оба не поймут. Остаётся одно, безумное, но зато правдивое. И, пожалуй, Витторино последует совету Габриэля расслабиться и принять свое желание. Сглатывает, по привычке мнет пальцы. Нет, раз начал, нет пути назад — договаривай, идиот, если не хочешь выглядеть дураком или трусом в его глазах! Хотя, наверное, Джордано простит ему молчание и не заставит ничего рассказывать, но…признаться, Витторино испытывал что-то вроде азарта от происходящего. Повезет или не повезёт? Нажми на курок револьвера, как в русской рулетке, и узнаешь. Ви набирает воздух, несознательно хрустит костяшками, наверняка потеет и чувствует себя мерзко, но решительно — если так подумать, возможно, это единственный шанс. Чем он думал конкретно, конечно, понятно и ему, но он все же сдаётся и тихо и пронзительно выпаливает, заливаясь краской и чуть ли не переходя на ультразвук: — Я х-хочу, чтобы ты в меня…вставил!.. И повисает тишина. А потом накатывает осознание. Дурацкая формулировка, вроде и нелепо прямая, а вроде и непонятная. Дурацкий вид у него, жалкий и нуждающийся, и, в конце концов, дурацкий Габриэль, резко поднявшийся и замерший напротив его глаз, с очумелым видом пытающийся понять, правильно ли он все услышал. Конечно, не каждый же день твой лучший друг, старший человек, которого уважаешь, так нелепо предлагает себя!.. Витторино прячет лицо в пледе, сгорая от стыда, и готовится к смеху, крику или просто снисходительному тону, объясняющему, что они не могут сделать это, но никак не к мягкой ладони на своём подбородке, настойчиво поворачивающей его обратно. — Что, даже без первого свидания, да? — шёпотом шутит Габриэль, и теперь в его зрачках плещется что-то новое, что, возможно, всегда было там, а Витторино просто не мог это разглядеть. — Полагаю, я не смог бы отказать. И он делает какое-то движение, которое священник не вполне улавливает, но в итоге их рты соприкасаются в неимоверно нежном жесте. Пухлые и мягкие губы Джордано скользят по его собственным, обветренным и сухим, и Витторино, ошарашенный и парализованный, не может сделать ничего, и просто неуклюже отвечает, получая странное, новое для него удовольствие. Ви совсем не хочет перетягивать на себя контроль, но и бревном лежать тоже не собирается. Плед соскальзывает куда-то на пол, пока они все целуются, раз в несколько секунд прерываясь на то, чтобы сделать небольшой глоток воздуха, и продолжить как-то по-новому. У Габриэля наверняка был кто-то до него: он уверенный, слегка напористый и жадный, но при этом нежный. Он не хочет брать от Ви слишком многое, но желает удержать его в одном моменте, здесь и сейчас, подальше от всяких мыслей. Сам же священник просто боится упустить свой шанс, прижимается к нему так, будто он может куда-то резко исчезнуть, вдруг передумать, подняться и оставить его одного, мокрого и потерянного. Поцелуи странны, и как бы Джордано не пытался сделать их томными и медленными, Витторино все равно превращает все в один сплошной беспорядок, то плотно сжимая губы в приступе смущения, то импульсивно залезая языком в чужой рот, поддавшись желанию и опасно клацая зубами, угрожая прокусить что-нибудь до крови, а потом слизать ее. От него пахнет дождём и дешёвым жёстким мылом, от детектива — булками с ванилью, ромашковым чаем и теми самыми духами, которые Витторино узнает где угодно. На вкус он такой же приятный, сладкий, но не приторный, прямо как в дурацких мечтах, об исполнении которых священник и не мечтал. Габриэль закапывается рукой в жёсткие волосы на его макушке, приятно тянет и сбито дышит, а потом наклоняет его голову чуть назад и касается губами шеи. Витторино пробивает током. Тонкая кожа натягивается, пока чужой рот скользит по самому уязвимому месту любого человека, оставляя на нем поцелуи и лёгкие следы. Джордано почему-то не решается пока оставить метку, но слегка проводит зубами по артериям, и Ви не выдерживает и издаёт какой-то странный, смятый звук, замирает голову ещё дальше, и молит кого-то — нет, определённо не Бога, не сегодня — о том, чтобы эти игры с доверием никогда не заканчивались. Если бы чужая челюсть сомкнулась на нем достаточно сильно, то могла бы убить его, но не это ли самое заманчивое — эйфория от осознания того, что его жизнь в руках Габриэля, и он никогда и ни за что не сделает ему больно, возможно, даже если он попросит? Формально они все ещё сидят рядом, но фактически Витторино уже стек по спинке дивана вниз, а Джордано навис над ним сверху, чуть ли не забравшись на него. Поцелуи потихоньку сползают вниз, под самый ворот свитера, а одна рука детектива пробирается под одежду откуда-то снизу и проводит по ребрам так, что это не щекотно, как обычно, а неимоверно приятно. Внутри живота от обилия новых ощущений все переворачивается, а сам Ви не знает, куда себя деть. Он одновременно везде и нигде, ему до чертиков хорошо, и форма, которую он принимает, не так уж и важна. Пальцы Габриэля находят его сосок и аккуратно сжимают, не сильно, но потрясающе правильно. Спина выгибается, пока он пытается захлопнуть челюсть, чтобы не издавать совершенно постыдные нечленораздельные звуки, пальцы на ногах непроизвольно сжимаются, а рука оказывается в потрясающе мягких золотистых прядях Габриэля и тянет их — возможно, немного даже слишком сильно, но детектив не высказывает признаков дискомфорта — молча умоляя продолжать дальше. Джордано отстаёт от свитера, будто прочитав в его мыслях желание остаться в чем-нибудь, прикрывающем грудь, и приподнимается вверх, чтобы снова прижаться губам к Витторино. На короткий миг их взгляды пересекаются. Впервые за толстой пеленой нежности и заботы священник видит в нем огонек желания, почему-то нисколько не греховный, чистый, честный и плавящий его сердце. Он уже даже не совсем понимает, что где — губы и руки, чужие и свои, растворяются в дымке удовольствия. Улучив момент, Ви тонкими дрожащими пальцами развязывает галстук на шее Габриэля и роняет его на пол, расстегивает пуговицы рубашки, возможно, даже отрывая пару, распахивает и стягивает, немного неуклюже, но эффективно. Джордано красивый, большой и мягкий, и под ним Витторино чувствует себя лучше, чем где-либо еще. Ни одна молитва не способна защитить священника так, как это сделал бы он, если бы пришлось; не способный на воспроизведение взаимных ласк, но просто пялится на Габриэля с обожанием, пока тот снова наклоняется, прижимается к нему теперь голым телом и мило продолжает целовать каждый сантиметр обнажённой кожи. А потом его руки ненавязчиво, аккуратно скользят к тощим бедрам, успокаивающе поглаживают их круговыми движениями, и пальцы проникают под резинку, которую они так старались затянуть совсем недавно, чтобы убрать шорты вместе с боксерами с раскиданных по дивану ног. Витторино безумно благодарен, что он делает это наощупь, пока не смотря вниз, снова так легко угадывая его желания. Габриэль отрывается от него на секунду, чтобы полностью обнажить и себя, и зачем-то шепчет невнятные глупости о том, какой Витторино красивый и хороший, пока оглядывается в поисках чего-то, способного, судя по всему, облегчить проникновение. Его взгляд останавливается на несколько раз за вечер замеченным им массажном масле. Не полностью уверенный, он все же тянется за флакончиком, недолго изучает его и все же решается отвертеть крышку. Витторино даже благодарен его больной спине в этот момент. Неловкость слегка нарастает, когда тот устраивается позади него и для удобства закидывает длинные ноги священника себе на пояс, стоя при этом на коленях. Ви с готовностью загибает лодыжки за его бедра, нервно дышит и неожиданно получает поцелуй в живот, после чего наконец набирается смелости посмотреть вниз. Габриэль заметно больше него, несмотря на их разницу в росте. Он опирается на колени, пока не опустившись туловищем к телу Витторино, и убирает наконец крышку с флакона. Священник не может сдержать дрожь, то ли от страха, то ли от предвкушения, поэтому просто пялится во все глаза на то, как тот выливает себе на ладонь необходимое количество масла, стесняясь переместить взгляд куда-то его. Он невыразимо жесткий; член, хоть и небольшой, стоит крепко и жаждет внимания, и Габриэль наконец дает его ему, наклоняясь ниже и позволяя их головкам соприкоснуться и потереться друг о друга. Витторино не выдерживает и издает странное хныканье, беспорядочно двигает тазом, пока детектив просовывает руку вниз и обхватывает его, одновременно находя ртом губы и успокаивающе целуя. С ним, вроде как, даже не так уж и страшно. Рука движется вверх-вниз, заставляя Ви под ним извиваться и выдавливать непонятные звуки, опускается чуть ниже, слегка потирает яйца. В неопределенный момент священник чувствует хорошо смазанный палец на своем входе и крепко сжимает зубы, когда он проникает внутрь. Это не так уж и неприятно, просто непривычно, и он старается расслабиться. Пальцы Габриэля короче, но толще его собственных, и это заметно ощутимо и преступно приятно, несмотря на легкий ожог от непривычного трения. Смутно Витторино осознает, что его продолжают целовать, смазано отвечает и хватается за спину Джордано, будто без него он не сможет дышать. Когда добавляется второй палец, Ви понимает, что срывается на всхлипы. Детектив, слыша их, пугается и замирает, смотрит священнику в глаза, но тот прячет взгляд и просто кивает, призывая продолжать, плотнее обхватывает чужое тело бёдрами. Как объяснить то, что до такого его доводит даже не сам факт секса, а то, что рядом с ним именно Габриэль, родной, единственно правильный, идеально сочетающийся с ним. Он проникает все глубже и глубже, пока осторожно разминает его с характерным хлюпаньем, стараясь обеспечить хорошую растяжку, пока Витторино под ним старается сделать все, чтобы не растечься безвольной жижей по дивану, утонув в удовольствии. Он расслаблен, и это облегчает дело, поэтому скоро внутрь скользит и третий палец. Ви восхитительно скулит и неловко двигается, трется членом о живот Габриэля, пока тот уверенно целует его шею. До священника резко доходит, что в свитере все же неумолимо жарко, и он странно шевелится, пытаясь как можно скорее отбросить ненужную вещь, но ничего не выходит, и его убогие попытки только замечает Джордано; мигом поняв ситуацию, он запускает свободную руку под одежду, временно отчасти вытащив другую из священника, чтобы найти точку опоры, помогая снять. Витторино недоволен тем, что из него вышли, но доволен, что больше не испытывает того жара, хоть ребра и хочется прикрыть. Детектив медленно убирает руку с его груди и — о боги, как же это неожиданно приятно! — задевает влажными пальцами торчали твердой бусиной сосок. Ви выгибается дугой и совершенно неприлично стонет, тут же отводя взгляд из-за стыда. Вот черт, ещё одного чувствительного места ему не хватало… Габриэль не менее озадачен его реакцией, чем он сам. Руку он все же отводит из-за необходимости продолжить растяжку, но, судя по всему, и от груди отставать не хочет, поэтому спустя несколько секунд раздумий опускается к ней лицом и касается языком соска, одновременно возобновляя движения внизу. Витторино так приятно, что он не выдерживает и слегка царапает плоть детектива, но тот не замечает, слишком увлеченный потребностью доставить удовольствие. Его рот целует, посасывает и даже прикусывает, не оставляя ни одного нетронутого места, и священник ощущает себя так, будто он уже попал на небеса; пальцы закапываются в чудесный рыжеватый блонд, и он очень сильно старается не тянуть. Их члены в такой позиции снова трутся друг о друга, и они оба, кажется, понимают, что долго так не продержатся. Габриэль все же отстраняется от его груди (хоть и с явным сожалением), снова достаёт из него руку, и Витторино скулит от потери. Он не знал, что можно так сильно жаждать чего-то плотского. Быть может, хотя, оно и не плотское вовсе; Ви не может связать все свои мысли во что-то вразумительное прямо сейчас, тогда, когда чувствует, как к его входу прижимается чужая головка. Джордано закусывать губу, снова и снова целует его, стараясь отвлечь, и медленно толкается внутрь, так плавно, что священник начинает видеть звезды, сгорая от удовольствия, нетерпения и лёгкой боли одновременно. С лёгким хлопком Габриэль опускается до конца, сдавленно стонет и замирает, тяжело дыша в его шею. Даёт привыкнуть к размеру; член внутри ощущается большим, чем выглядит, надавливает на все нужные точки, и Витторино готов прямо тут сойти с ума. — Виви… — горячо раздаётся под ухом, прежде чем его снова захватывают в поцелуй и почти выходят из него только ради того, чтобы повторить толчок чуть сильнее, и ещё, и ещё… Витторино хнычет, закатывает глаза, двигает тазом, стараясь и получить большее, и отдать хотя бы немного своего удовольствия в ответ, но Габриэль ведёт слишком уверенно, слишком правильно, слишком так, как надо для того, чтобы превратить его в одно сплошное стонущее месиво. Он идеален: красивый, в меру нежный, но не слишком медлительный, отзывчивый и безвозмездно одаривающий его своим вниманием. Они будто созданы друг для друга, для этого момента, в котором они сольются в одно целое. Член Габриэля ударяет по его простате, пока тот снова прикасается к каменным соскам, слегка выкручивая, натягивая, щелкая. Боже, это слишком много и это так хорошо; священник пребывает в неге наслаждения и искреннее думает, что умрет так. Все внутренности в животе переворачиваются и скручиваются в тугой узел, он отчаянно хочет прикосновений, все больше и больше, сходит с ума, стонет и трется о Габриэля, пока тот сам не перемещается вниз и не обхватывает раскрасневшуюся головку пальцами. Пары движений достаточно, чтобы довести Витторино до кульминации. Он переваливается через край совершенно неожиданно, царапается, кричит в экстазе и выплескивается себе на живот, пачкая руку Джордано. О, теперь это определённо слишком хорошо для того, чтобы быть правдой; он чувствует себя одновременно лёгким и тяжёлым, материальным и растворившимся в дымке послеоргазменного удовольствия. Витторино сжимается, и это доводит до пика и Габриэля; спустя пару толчков с глубоким стоном он кончает внутрь него и так и замирает, глубоко и тяжело дыша, теряясь в себе и священнике под ним.       Витторино смутно осознает, что происходит. Он так приятно устал, что не может описать это простыми человеческими словами, но все ещё чувствует, как Габриэль, отдышавшись, выходит из него, ласково улыбается и целует его в щеку. Ви шевелится и лениво цепляется руками за его спину, без слов уговаривая втиснуться его рядом с ним и прижаться крепко-крепко, не давая разорвать реальность момента. Он так и плавает в удовольствии ещё несколько минут чуть не проваливаясь в сон, когда чувствует, как Джордано зачем-то встаёт и тянет его за собой. Недовольно промычав что-то неразборчивое, священник все же встаёт за ним и на ватных ногах бредет в ванную. Остальное происходит совсем на сонную голову, но он чувствует, как его бережно моют, и уголки рта сами по себе поднимаются вверх. Габриэль хороший. Габриэлю он нужен не только в моменте, и весь этот последующий уход, пожалуй, сейчас даже важнее того факта, что у них только что был секс. Руки детектива мягкие и умелые, и Ви чувствует, как с каждым его движением успокаивается все больше и больше; наконец, его бережно вытирают теплым махровым полотенцем, накидывают на него одну из своих спальных футболок и тащат в спалью, чтобы уложить на кажущуюся сейчас невероятно удобной кровать. Она большая, чистая и свежая, и Витторино безмерно рад утонуть в мягком одеяле. Ему так хорошо. Как только он устраивается поудобнее, Габриэль обнимает его сзади, тепло обхватывая руками и прижимая к себе. Мерное дыхание на своей спине успокаивает, и сквозь подступающий сон Витторино слышит, как Джордано тихо шепчет что-то вроде «я тебя люблю». Тени заткнулись и затихли. Он обязательно переспросит завтра, услышит то, что хочет, и скажет это же в ответ. И это «завтра» точно будет светлым, пока рядом Габриэль.