о как жертвенно он обещал

«дим, а что микроволновка твоя давно не заходит? в ремонт небось сдал?» — а у димы пустота. что-то давно внутри не бьётся, а вздохи, выдохи так, — для красоты. на буквы смотрит, а ничего кроме каракуль не видит. ни слова прочесть не может, а карандаш таким чужеродным ощущается. его бы сломать, да в глаз кому-то воткнуть, чтобы хоть какие-то чувства клокочущие внутри вызвать. но пока только кончик трещит. ломается он, а димы давно нет. поломался. «ремонту не подлежит», но он же не машина. человеком был когда-то. но когда было это «когда-то». так давно словно. в другой жизни, вселенной, места совсем не такие, те яркие, красками пестрящие, лица улыбками ослепляют, а вокруг жизнь течёт. не осталось и следа. не с димой это было. с кем-то другим. «его больше нет» говорит тихо, глаз не поднимая, а в носу щиплет ненависто. выплакал уже всё, думал, так что же это такое? озёра дома, под кроватью, застыли мертвенно, и лёд. как поэтично было бы тут всё, да пушкин умер, и ледокол за ним. «да брось ты, а гарантия там, вернуть совсем никак-никак не получится?». и улыбается, смеётся, но не над ним же, а так. по глупости, незнанию. но больно всё равно. хотя уже болеть, казалось, нечему. но игорь, он нашёл, собака ведь. ищейка родовая, а диме бы семейное древо сейчас спилить это горькое. «ЕГО.» подрывается, «БОЛЬШЕ», а следом чашка полетела со стола, «НЕТ!». глаза горят, а игорь сжался, и от улыбки не следа не осталось. «он умер» — сквозь зубы, а звучит так просто. как истина, аксиома треклятая. внутри что-то вопит истощно «но как же, как же, дима, димочка, ты что?», а дима взгляда отвести не может. на уши поникшие глядит, глаза-бусинки в душу засматриваются, а дима мёртв. не дышит, не колышется, эмоции чужие, не для него теперь. ни мускула не дрогнуло, а игорь сквозь землю уже просачивается. «дима, тебе нужен отдых», а дима ручку злополучную остервенело-бегло оглядывает. глаза теплые и по-доброму оглаживающие совсем не так воспринимает. ему бы стол перевернуть, да пулей вылететь прочь, но фёдор разве заслуживает такого? а дима, дима заслужил такое? «фёдор иванович, пожалуйста,» скулит загнано, а от ласк отдергивается, как ошпаренный. «работа последнее, что у меня осталось». и жалость не нужна, он вышвырнуть в окно горит желанием, но выглядит со стороны так крохотно и похоронно. но нет ни фрака, ни цветов, а всё в глазах, всё видно. «ты не сможешь помочь кому-то, пока тебе самому нужна помощь, димочка». вздыхает томно, с тоской всё смотрит, смотрит, а у димы воздух весь выбило из лёгких омертвелых. ему помогать себе больше не зачем. не для кого. —отто, дай мне пройти. — помнит. внутри взрывающиеся бомбы, армагеддон вокруг него. а толку что сейчас, бутылку открывает. сумерки в окно заглядывают, а там темно и пусто. тихо как при сме́рти, и только всхлипы, крышечка летит на пол. телефон в руках ещё чуть-чуть и треснет, а он листает и листает. в глаза родные и живые смотрит, а на душе так тошно и противно. рыдает сердце, болезненно содрогается. а дима всё глотает из горла, срывает с губ судорожные вздохи. он, блять, устал, так больно по телу всему. всё запереть пытается, при людях он ограждён, эмоции долой. а здесь и нет никого. и больше не будет. —mr. dubin, unfortunately, you can't come here. немецкий акцент душит, и остальные, что ему даже не понять тоже. откуда отто родом? нидерланды, франция, германия? а может, вдруг, америка? да к чёрту это, правда что. но мысли беглы, всё рвёт внутри его головы. там спешка, давка, а дима только дышать успевает. —отто, я должен его увидеть. —mr. dubin, mr. holt said.. —и дима бесится. ведь знает - понимает дед мороз, начать учить язык его обязали, а всё продолжает играть в кошки-мышки. но какая он кошка, а тем более мышь? —отто, мне плевать, отойди, я по-хорошему прошу.— а рука к кобуре тянется. —i'm sorry, mr. dubin, but..- и замер тут же. сам дёргаться неумолимо хочет, свою игрушку вытащить, да вот, несчастье, не разрешено начальством. —да, что ты, блять, заладил?! отто, последний раз прошу. и на лице усмешка противоречит ситуации, он изучал личное дело димы столько раз, что снится уже по ночам голова блондинистая. не двигается, нет сомнений. —мисьтер дубин', вы полиц'ейский, — начинает с ужасно скрипучим акцентом, а диме уже на курок неумолимо сильно нажать хочется. не любил он отто, сам не зная почему. —вы' не станитье стр'елятъ. но вот, выстрел, и улыбка чужая сползла в миг, всё внимание на руку свою обратил. дима не шелохнулся, твердо на ногах стоит, и руки не дрожат, а сам, кажись, ещё секунда — в обморок повалиться, настолько он устал и перенервничал. в объятия родных бы очутится, любимый яркий запах одеколона, стоящего как его полугодовая зарплата, вдохнуть бы. а в нос лишь порох бьёт. —lass ihn rein, otto.—ласкает слух, мурашки по спине бегут, а отто тянется здоровой рукой к рации, и косится на него, на диму. (впусти его, отто) —wie sie möchten.—скрипуче тянет, но в сторону шагает, стреляя молнией из глаз. (как пожелаете) но диме похуй, откровенно. идёт, попутно в кобуру, не глядя, пистолет пихает, промахивается, но с двери закрытой глаз не сводит. касается так трепето, за ручку тянет осторожно. внутри клокочет всё — живой ещё. внутри темно, малюсенькая лампа на краю тумбочки повисла. шторы плотные, будто и окон нет вовсе. как под землёй — кажется диме, ведь только солнышко светило во дворе. но он и без него обойдется. веками в мраке проживет, лишь только бы любимый человек рядом был. язык прикусывает, а то ведь вздохнёт вымученно, испуганно, ошеломлённо. а август же не просто так принцессу в башне строить удумал. переживает наверняка, боится. не за себя конечно, за себя уже давно поздно. и не за диму, дима каждый день рискует, волос не хватит, чтобы посидеть с таким парнем. за них трясётся. а дима, что подумает, увидя его таким? а дима так влюблён. до потемнения в глазах, до сбитого дыхания, до дрожащих рук и смерти вот почти. —ты так рад'икален, mijn liefde.—во тьме колышется, хрипит, что еле слышно. а дима всё шагает, медленно, так осторожно, боязливо. и смотрит, во мраке за глаза родные цепляется.—говорил' же igor, что до some good не д'оведёт всё. (моя любовь) —заткнись.—шепчет тихо, а слёзы жгут глазницы. их выдрать бы, да в урну, но сил лишь на колени приземлиться хватает. взмокший лоб покрыли тонюсенькие пряди блеклые, порядком отросших волос, а капли пота по лицу стекают монотонно. лицо бледное, хоть бери и красками холт этот белый распиши. да вот глаза может и не горят так ярко, как когда-то, но всё в них есть. любовь, привязанность, и сожаление. и дима касается ладони тыльной стороны так трепетно и нежно, ожоги страшные уже не замечает давно. а пальцы ледяные, но в них когда-то билась жизнь. так вяло, но ощутимо стреляет по телу электричество. щекочет кожу, и дима чуть сильно сжимает руку, только бы боли не причинить. а август и не скажет. никогда неудобства не выкажет, ведь ставит диму выше всего. —приш'ёл.—протягивает лирично, улыбается так слабо, через боль наверняка. но рад, скрывать не думает. и говорит, не ожидал будто, не верил до конца. —конечно пришёл, придурок.—беззлобно, губы поджимает.—а ты не впускаешь. заблокировал везде, не отвечаешь. что я думать должен был? —димочка.. дрожащей рукой по щеке водит, от виска, по шее гладит. щипает маленько от кончиков пальцев, алых по кроям ногтей, погрызенных, с кожей обкусанной, но дима всё бы отдал, чтобы как впервые током шандарахнуло. и дима знает, что секунда — разрыдается. губами робко так, но проникновенно касается чужих. чуть ощутимо, а те сухие, окровавленные, с трещинками, металла вкусом. на коленях по прежнему стоит, а сам ухом сердца стук слушает. чуть заметно, не отчётливо, а август пальцы тонкие в пряди соломенные запускает. чуть двигает, поглаживает, и дышит тяжело, почти сквозь зубы. ему жить больно, дима знает. нутром всем считывает по гримасе пронзительной, со скулами заострёнными, щеками впалыми. взгляд дрожит всегда теперь, а дима плачет. беззвучно, безучастно. но горько-горько и со скорбью. —пожалуйста, не оставляй меня.—жалобно всхлипывает, и вздохи трудные чужие под собой ощущает. рукой прядей хрупких касается, всё треплет, зарывается. и умирает сам. — август, пожалуйста, не запрещай мне тебя видеть. но август молчит. и гладит по спине уже, а дима и через рубашку голубую от холодных касаний дрожит. привык ночами в горячей груди прятаться, без одеяла спать, всё жаться ближе. а что теперь делать, не знает совсем. —ma lumière, я должен поехать в амстердам. (свет мой) —ты с ума сошёл?!—хватает диму только на. подскакивает, и электричеством вот-вот сам метать начнёт из глаз.—тебе нужен постельный режим, ты в таком состоянии даже до аэропорта не доедешь! —дима.. —нет! август, нет, ты что, не понимаешь?! а голландец взгляд отводит, не глядит. устал пади, дышать ведь даже трудно. спина горит, но в то же время, не чувствует её совсем он. а дима сколько бы не злился, всё пальцы чужие отпустить не может. —я должен увидеть мико.. —август, пожалуйста! —..пока ещё не стало слишком поздно. «—блять!»—он рывком голову в сторону отводит, а слёз поток неконтролируемый полился. и дышит через рот, хоть предпочёл не дышать и вовсе. —я поеду с тобой.—не глядя, произносит, и давится слезами. во тьме всё видит по углам застывшие гримасы насмехания, и смерть нависла ощутимо грузно. август вздыхает ещё тяжелее, чем прежде. —mon coeur, получение visa займет trop de temps. которого у меня нет. (моё сердце, слишком много времени) диме хочется взвыть. —август, я прошу, у тебя ведь есть деньги, заплати кому-нибудь, чтобы сделать это побыстрее.—трещит он быстро, заглядывая умолимо в карие глаза. из уст чужих срывается смешок. смех-скрип отражается от стен. он прикрывает глаза. —я думал ты пр'отив corruption. столько my flowers не пр'инимал. —август, мне плевать на цветы, я говорю о- —..вот и я'ъ так подумал, d'abord!—со смехом отзывается ван дер хольт. и на миг глаза горят как раньше. (сначала) —август, прекрати же ты уже!—не выдерживает дима, руку вырывает из чужой.—я говорю о серьёзных вещах, а ты всё шутишь! ....... и тихо так, и снова как в гробу. часы дорогущие пиликают на запястье, восемнадцать ноль-ноль в окно стучится настойчиво. и дима вдруг думает, сколько раз он рисковал, гуляя с таким подарком по улицах своего города. без охраны , без оружия. а умрёт всё равно не первый. —я не хочу, чтобы т'ы переступалъ свои прин'ципы.—бормочет приглушённо. и дима истерично усмехается. на край кровати усаживается наконец-то. —я только что прострелил руку твоему телохранителю, о каких моралях мы сейчас говорим. ответа не требует, а август так тепло улыбается. сколько бы ведь не дорожил дед морозом своим, будет нужно — и, новых, эльфов попросит налепить. но дима понимает. так защищать, как делает это отто, от смерти, будет уже некого. хотя, смешным до ужаса кажется это поведение, наверное, германца, когда госпожа смерть по другую сторону от кровати замерла. «рука ближайшее время ему не понадобится» — хочет добавить. ведь кому понадобится покушаться на того, кто вот уже почти не жилец. ток по телу пробегает, внимание к лицу поникшему чужому приковывает. глаза тускнее, чем секунду ранее. и дима бы все звёзды сорвал, да подарил ему. только бы светился август, как прежде. —mijn liefde, поцъелуй меня. пожалуй'ста.—так жалостливо молвит, пальцы с тыльной стороны чужой ладони все не убирая.—только, по-на.. по-настоящему. и конечно дима сделает всё, что тот попросит. сколько бы не чертыхался, хохлился и шуму поднимал — желание прикованного к постели закон. но даже это роли не играет. он так любил, до судорог. и в первый раз и после каждой встречи и, казалось бы, простого «я люблю тебя». он всё бы сделал, от всего бы отказался. мораль ни к черту, и зачем? его сердце бьётся в чужой груди так тихо, еле слышно это несчастное «тук-тук». и он не заберёт, нет-нет — скорее умрёт, нежели лишит августа любви своей. он слишком мягкий и влюбленный, хотя давно не крохотный стажёр. стреляет, не колеблясь, но эту жизнь он бережёт сильнее всех. губ, по началу, трепетно касается, и соль и с глаз чужих, и со своих, выбирает не замечать. и углубляет поцелуй, языком с другим сталкиваясь, всё жаднее и тяжелее становится вокруг. и даже если последний вздох августа окажется ему дарованным, дима примет. ведь это его выбор. его любимого августа. за пряди светлые тот дёргает, сильнее, жёстче просит быть. «я не стеклянный, буду жить!» кричит из самого нутра, а диме больно за него. родные щёки гладит, скулы, шею. каждый миллиметр хочет запомнить. каждую родинку обожаемую, ведь те как россыпь звёзд по млечному пути. все тело вызубрить и чтобы заставить статуями каждый метр на земле. искусство это показать, мол, вот, смотрите, и мой он, только мой. и я был рядом с ним, меня любил он самой искренней любовью. всё для меня, и я всё для него, всех разотру я в порошок, но только бы он жил тогда со мной и для меня. и дима знает — больше так не полюбит. любить он больше не захочет — то боль и скорбь жгучая. но он сгорел бы в пламени любви лишь одного человека. каждую ночь таял на глазах, плавился и имя на устах одно, одно лишь только. «мой август, милый, драгоценный и любимый». но больше нет, теперь здесь «только зимы». в продрогшей, ледяной квартире глотает горечь и ревёт. швыряет телефон, куда — не глядя. всё так противно, тошно, и нет любви. постель холодная, нет больше там того, кто согревал. не будет, так разве смысл есть в ней? калачиком сворачивается, диванные подушки скидывает вдаль. сдирает чуть ли не с кожей часы те, да пропади они пропадом! по телу судороги, и тянет вниз, туда, к ядру, в земле, где ждёт его любимый. и он устал, устал от жизни. всё бросить хочет, да с концами. но обещал, о как жертвенно он обещал. «живи за н'ас, я умолъяю» и он ответил «для тебя».