i love you, prongs

джеймс был первым. во всем, что касалось сириуса. никто до него не любил так сильно, не заботился, не принимал всё самоё тёмное, что есть в сириусе. первый, кто не относился к нему «а, ну ты блэк». это было ново, свежо. но задыхалось. джеймс был повсюду, окружал своим светом и согревал. а привыкший жить в холоде, сириус отторгал. порой, становилось так тошно, так неуютно и незнакомо, что он, стискивая зубы, плакал в подушку, прячась от всех за балдахином. и джеймс наверняка знал. он чувствовал его. видел насквозь и сириус не мог с этим смириться. вся его жизнь — непрекращающаяся борьба. за выживание, за счастье, за элементарное право на существование. а джеймс... он принимал сириуса и любил не за что. никогда и ничего не требовал, не просил, не ожидал. просто был рядом, и сириус не понимал. искал ловушку, намёк на то, что в следующую секунду прилетит нож в спину. а джеймс лишь мягко ступал по ковру, накидывая на продрогшее тощее тело плед, обнимая, и прижимая так близко к себе. сириус плакал. и ведь сам до конца не понимал почему. по началу это были вечные стенания. колючая боль, сменяющая тепло по всему телу. «подвох должен быть» — твердил он себе, а потом впервые коснулся чужих горячих губ. шутка, «давай попробуем», "по приколу", "для практики". но как же это было хорошо. словно само солнце снизошло на землю только ради него, сириуса. а теперь так нежно скользило лучами по груди и талии, оглаживая тазобедренные косточки и зарываясь пальцами в смольных волосах. таким абсурдом казалось. джеймс стал и его первым нарушением собственных обещаний. джеймс не воспринял это слишком «по-особенному», думалось сириусу, пока он сам изнывал от жара внутри себя, практически трясясь от неясных чувств на соседней от поттера кровати. взгляд в зеркало и пощёчина — он ненавидел то, что происходило, но потом запахивал балдахин, забираясь под чужое одеяло. джеймс всегда был слишком горячим. его тело будто пылало, пока сириус напоминал ходящий айсберг. сон в его объятиях казался раем и котлом ада одновременно. но прекратить сил не было. а может и желания? он открывался и доверял джеймсу уже свою целую жизнь. когда же он переступил эту грань страха и переживаний, без памяти утонув в дружбе с поттером? а важно ли это, когда он всё чаще выцепляет джеймса в коридоре, затаскивая в первый же кабинет, целуя так пылко и требовательно? джеймс смеётся, руки за шеей бледной сцеплевает, да всё в глаза туманные глядит. «для него это всё ещё шутка», а сам алые линии на коже вырисовывает. сириус знает, что так не должно быть. джеймс просто первый. «будь это кто-то другой, всё было бы также» — твердил он себе, а от карих глаз даже во снах отвязаться не может. эти чувства — благодарность, и сириус до смерти желал уверовать в это, но только судорожно руками по телу своему водил, после изводясь от омерзения к самом себе. пугало ли больше то, что джеймс был джеймсом или то, что он тоже парень? хотелось бы сириусу знать ответ, а не рыдать беззвучно по ночам. он потухал, находясь дома, ещё до начала учебы, но после джеймса это превратилось в пытку, которую терпеть сириус был не в силах. шрамы оставлял без зазрения совести, а на утро порывался под маггловские машины броситься от самоненависти. ему было недостаточно видеть и слышать джеймса в крохотном зеркальце, ему до судорог по телу нужно было ощущать его кожа к коже, а сладкие губы на своих чувствовать. кудрей любимых касаться и каждую мышцу очерчивать кончиками пальцев, улыбку эту яркую лицезреть и смех ласкающий уши слышать. можно сказать, что тут впервые маменька удружила, а вероятная отправка на тот свет лишь крохотная неприятность, которую сириус готов терпеть хоть каждый день, если по открытию глаз он будет натыкаться на смуглое лицо веснушчатое. джеймс таким напуганным выглядел, сразу набросился почти что со скулёжом, хоть бродяга из них именно сириус. и если до этого сириусу казалось, что джеймс любил его бесконечно сильно, то в тот момент из поттера вырвалось что-то новое, да такое, что он впервые его сам поцеловал. и, блять, он переживёт ещё тысячи круциатусов и после каждой авады кедавры вернётся, только бы снова ощутить это. грудь стиснуло, а в глазах звёздочки сестринские родились, но как же правильно всё было в тот момент. и сириус наконец-то понял, что никогда благодарностью и новизной это не было. он до безумия любил джеймса поттера и умер бы за него и его счастье. поэтому, смотря на яркие улыбки любимых людей, рыжие волосы, мельтешащие не ветру и карие глаза с искрами и такими знакомыми, но уже не ему адресованными, он тоже улыбается, превозмогая всю боль и горе в сердце, и стискивает родное тело в дружеском объятии. кажется, это могло считаться тем самым ножом в спину. —поздравляю, сохатый.—шепчет так тихо, но джеймс слышит. всегда слышал. и знал, что значило это далеко не это.