как зовут?

и покой пришёл, а за ним тоска говорит москва: "ты об этом не пой а то всё пройдёт и боль не сведёт с ума и куда же тогда я тебя поведу?" игорь цвёл. хоть сотни цветочков готов на себя налепить, только бы чувства этого не лишиться. слишком привык к боли, воспринимал как должное, из разряда «я заслужил». всю жизнь с чувством вины сожительствовал, счастливым быть на подсознательном уровне себе не позволял. «а за какие такие заслуги, гром?» — работал на износ, отдыха не знал и знакомиться не желал. лучше подох бы как собака, но никогда не сдался. ему всегда было мало. не ценил и не любил то, что в зеркале из раза в раз в душу аж глядело. а потом появился тот, кто смог полюбить его и за себя, и за него самого. —петь, стой.—неловко так, смущённо даже. мягко путь преграждает, едва веснушчатый дорогущие ботинки стянул. мнётся как в детстве, таким крохотным себя ощущает, хотя самый настоящий шкаф на фоне хазина. —наконец-то выгоняешь меня, дядь?—а игорь сарказм с любимых уст едва читать умеет, сразу в дрожь бросает, ведь не дай бог не так поймёт. —боже мой, нет конечно, я бы никог- а стоит пете засмеяться, у игоря что-то загорается внутри, обрывает на полпути фразу. по телу плывёт, каждый миллиметр согревает, будто не кровь по венам течёт теперь, а само солнце. —да я прикалываюсь, игорь, —снизу вверх смотрит, хитро так, а чувств нежнейших совсем не меньше.—расслабься. и игорь понимает, что действительно сделал бы ради этого мужчины что угодно. надо будет — отпуск на месяц (!) возьмёт, захочется хазину — шапку носить всю зиму послушно будет или ремонт наконец-то сделают, да дверь в туалет поставят. пока мнётся, петя ближе жмётся. в глазах горит всё, вот-вот набросится же жадно, будто игорь для него прошлого шприцем ходячим был. за воротник куртки то ли цепляется, то ли играется ненавязчиво — игорю не важно, он вечность за любым его действием наблюдать готов. —давай, выкладывай. и он, как по команде, спиной вперёд движется, вглубь своего их пристанища завлекает, а уголки губ подрагивающие не контролирует совсем. —в общем, если ты помнишь, мы вот только закончили с делом одного нарика..—осекается, ошпарено будто,—м.. ну, он откинулся, короче, ты сам в курсе, да. дело в другом..—замедляется тут же, руку чужую из своей огромной выпускает, назад косится через плечо.—у него собака была и её.. «того» хотели. так я встрял и сказал, мол, я же могу себе забрать, не надо.. —на корточках перед диваном сейчас пока сложенным сидит, по ушам треплет пушистого, а тот лишь рад под ласки подставиться, носом игриво в ладонь грубую тычится, пока хвост отбивает невиданный ритм по подушкам.—ну и.. вот. да. несуразным сам себе кажется, брови подрагивают неуклюже, а улыбка такой глупой ощущается. жаждет в землю зарыться иль в бетон закататься. но слышит звук такой редкий звук, что молнией назад оборачивается. и ломает всё внутри себя. —эй, петь, ты чего? а пети его родного нет. слёзы так быстро стекают по щекам, а лицо алеет. его потряхивает не хуже как, если бы в эпицентре землетрясения оказался. ещё чуть-чуть и сам провалится в недра. игорь никогда не умел. его не учили, «растёт мужчина в семье». знать не знал, что такое слёзы, а особенно — как с ними работать. рос под указкой «игорёш, настоящие мужчины не плачут», противиться не смел, отец ведь. отучился почти-почти, а потом помнит лишь то, как болезненно разрыдался, когда взглядом в клетчатую деревяшку нетронутую с утра уткнулся. всё тогда вверх дном перевернул, чувства запрятать не в силах. до самого рассвета так промаялся, а дядя федя, когда приехал, спрашивать учтиво не стал — глаза пустынно в пол опустил. годы шли, и ни слезинки не проронил. кулаки с челюстью стискивал, стены и тела избивал, о ключи в ладони скрёбся, а на вилки как на копья внизу обрыва глядел. эмоции закопал с гробом чужим глубоко в землю, только злость наружу выпускал. и ведь только недавно шлюз открывать потихоньку начал. так как любовь это работа не только над этими отношениями, но и над собой. —петь. на ноги вскочил, будто в армию вернулся. так быстро вперёд выпад сделал — и почему не майор молния? дрожащее тело слиться с ним норовило, руки намертво захватили в тиски футболку несчастную — как не порвалась ещё. в пете что-то трескается и уже его плотину прорывает. рыдает несдержанно, воздуха в лёгких не чувствуя. трясётся сильно-сильно, а игорь только к себе прижимать успевает. огромными глазами вперёд глядит, по всему чужому телу руками водит, в волосы запускает пальцы, спину гладит, не переставая. сам вот-вот завоет — так больно оно было. знает не так много — петя трепаться не любил, о прошлом судорожно шептал в ночи, в глаза обязательно не смотря. на расспросы огрызался в начале, а потом игорь сам опасливо поглядывал в сторону москвы злополучной. чем-то она обидела его петю. шрамы уродливые и длиннющие по всему нутру оставила, тучей громадной над головой висела, когда по работе возвращаться приходилось. и, если игорь привык к людям не цепляться, когда те этого не хотели — тут всё внутри клокотало, норовя в голову чужую забраться, да всё что можно оттуда вытащить. —петенька, хороший мой..—под глазами любимыми влагу собирает, щёки гладит так нежно, как может. привык бить тех, кто боль его родным причиняет, а как быть в такой ситуации? головой пойти что ли об асфальт приложиться.—малыш, я здесь, слышишь, свет мой? а петя не слышит будто. головой еле-еле в разные стороны мотает, и снова в грудь утыкается, плача навзрыд. ртом воздух хватает, а, похоже, задыхается. игорю так страшно становится. что делать не понимает. юле звонить не успеет. ни диме, ни тёте лене. а скорая три минуты тридцать две секунды ехать будет. если пробки, то ещё полторы минуты накинуть. а во двор пока заедет, водитель повесится, а игорь в окно шагнёт, на крышу неотложки этой приземлившись валуном. —петь, пожалуйста.—скулит почти, а в горле ком непробиваемый.—я здесь, с тобой. запястья чужие перехватывает, пульс под пальцами стучит бешено, а он лишь к своему лицу ладони прижимает, целует костяшки выступающие, пальцев губами нежно касается. на себя внимание обратить пытается. петя через пелену смотрит на него, нижняя губа подрагивает, так он её кусает сильно до капель крови. чужой шёпот лишь его сильнее рыдать заставляет, но тело напротив трясёт уже не крупной дрожью. он в лоб игоря своим упирается, а тихий скулёж позади оба даже не слышат. игорь стук сердца кончиками пальцев отсчитывает, чтобы момент не упустить — жизнь чья-то не раз у него под взглядом уходила, здесь медлить точно не станет. еле ощутимо поцелуи на лице веснушчатом оставляет, а жарко уже до жути. но лишь сильнее тянет на себя за талию тонкую, на коленях своих пока петю не устраивает. и минута за минутой проходит, он всё приговаривает что-то, по голове и позвонкам уже скользя руками. петя на предплечье подбородок разместил, носом с полминуты шмыгая. затих и пёс на диване. —расскажешь?—и примет «нет», хотя с тяжестью на сердце. но переживёт. главное, чтобы петя тоже. он молчит по началу долго. игорь не торопит. по водолазке уже влажной от пота водит, в потолок таращится. а потом петя говорить сорванным голосом принимается. —я не раз говорил,—прокашливается, —мой старик ещё тот мудак.—и замолкает. игорь чувствует, как пальцы хазина на его спине твердеют, но поглаживания не прекращает. —у меня в детстве была собака.—и гром уверен, что взгляд карий в сторону гостя метнулся. и сглатывает,—тоже немецкая овчарка. я играл с ним однажды, мелкий ещё был, неосторожный. так он меня случайно цапнул. не сильно, но отец взбесился.—и вокруг игоря сжимается. голос тише становится в миг.—несмотря на мои протесты и истерики, он усыпил его. а у игоря сердце трещит по швам. так погано на душе становится, будто гвозди кто-то прямо в плоть вбивает. сорвать бы кожу, да петю от всего мира укрыть. вечность бы так просидеть, в своих объятиях держа. он медленно отстраняет петю, пальцы тут же переплетая и поглаживая ощутимо. зрит слезу одинокую, руки чужие с чувством сжимает. —прости.—чуть погодя выдавливает он, болезненно в сторону смотря. —ты не виноват. —но мне так не кажется. и слышит только мат чужой под нос, а потом губы на своих ощущает. соль жжёт, но в противовес поясницу хватает, телами намерено их соприкасает. зубами неприятно сталкиваются, а игорь губу искусанную языком трепетно обводит. соломенные волосы тянет не сильно, а петя прогибается долгожданно. и отстраняться до ужаса не хочется. но дыхание переводят, друг на друга глядят. петя за спину игоря взгляд бросает, обратно к глазам всё возвращает. и снова назад. —как зовут? —кого?—не сразу догоняет уже трижды поседевший за день игорь. а петя привычно цокает. даже приятно как-то на душе становится. —собаку. —о.—понимает он, чуть по лбу себя не ударив. четвероногий, видимо, сообразив, что речь о нём зашла, хвостом завилял.—мухтар! одна бровь хазина взлетает вверх. —ты серьёзно?—с максимальным скептисом заявляет он, а замечая довольную улыбку на лице игоря, что шею пса почёсывает, что-то под нос шепча, фыркает обезоружено. —да ладно, не я называл же. —будто, если бы ты, выбор был бы иным.—глаза закатывает, а ресницы ещё влажные. но вид делает, словно ничего и не было. шлюз снова закрыт. —эй, ну нормальное имя, не придирайся. опять цокает, открывая рот: —я не.. БЛЯТЬ- — но прерван ураганом пушистым, что на грудь запрыгивает, на лопатки тут же опрокидывая. петя от языка чужого неудачливо отвернуться пытается, а игорь несдержанно смеяться начинает. наблюдая за матерящимся и катающимся по полу петей, что постепенно в улыбку перетекает, игорь принимает, что им понадобится ещё много времени, чтобы окончательно от шлюзов и плотин отказаться, научиться быть слабыми в объективе друг друга. но игорь готов побороться за своё счастье. не зря же столько страдал.