wires.

we talked about making it i'm sorry that you never made it and it pains me just to hear you have to say it you knew the game and played it «ты знал правила игры, волче» кричит нутро, а лицо украшает самодовольная усмешка. эстетическое удовольствие преподносит данное мероприятие — дай возможность, сергей бы каждому переступившему дорогу устраивал подобное. чтобы знали и боялись, страдали до обливающегося кровью сердца и этой же алью плевались, стоя перед ним на коленях. он всё помнит, всё запоминает, перед сном каждое имя мысленно проговаривает, в озёрном яде полоскает. никому не спускает с рук, не делает исключений, ведь он — эпицентр самолюбия и отмщения. никто не посмеет задеть его чувства и выйти сухим из воды. «и ты, блять, не исключение, волч» томится на языке, пока глазами спящее лицо обводит. любимые черты лелеет, в памяти запечатлить пытается, да к тем, что были, прибавляет. всё смотрит, вспоминает, как было хорошо когда-то. были ведь только они — «олег и серёжа». никого другого и только вместе. и уже тогда знал, что убил бы любого, кто попытался бы нарушить идиллию. но как, блять, смог бы он выстрелить в упор в родную душу, когда олег оставляет. всё «я вернусь, обещаю» повторяет, а серёже слышится лишь «я тебя бросаю одного». он плачет, рыдает несдержанно, впивается ногтями и мёртвой хваткой цепляется за футболку «ария» треклятую. внутри всё вверх дном, волна смывает всё на своём пути, а он тонет. за олега хватается, спасательным кругом именуя, умрёт без него, кажется. но олег уходит. олег не понимает. он путь прокладывать свой хочет и подле оставаться одновременно. но серёже он целиком нужен. только его, только с ним что бы был. дышали чтобы одним воздухом, касались лишь друг друга, да с такими чувствами, целовали, блять, страстно до головокружения и коленей тресущяхся. чтобы крышу сносило только вместе, весь мир против них двоих стоял бы, а они, держась за руки, будет надо — умрут в один день и секунду. в ад бы за милую душу — только бы котёл один с олегом разделить. но олег его не выбрал. что бы не твердил, сергею плевать. он слышит то, что хочет и ничего больше. и сколько бы писем олег не присылал, сколько бы о возвращении скором не обещал — сергею виделись лишь строки о каких-то других людях. не о нём. у олега кто-то другой. он там не один. он не с ним. он его бросил, чтобы быть с кем-то ещё. но кто они по сравнению с ним, сергеем? разве они выросли рука об руку? разве они ночами холодными к нему жались, на груди узоры тощими пальцами вырисовывая? целовали до потери пульса и горящих глаз, слыша в ответ лишь пылкий шёпот «серёжа, мой серёжа, милый мой, родной, любимый»? не они царапали крепкую спину, извиваясь под обожаемым взглядом чёрных глаз во тьме и дрожа от каждого прикосновения. им никогда не заменить сергея; так почему же ему хочется найти каждого и разорвать на части, фонтаном крови брызгая во все стороны. чтобы та лицо его любимое пачкала, чтобы видел олег, что бывает с теми, кто его волче касается, кто дорожит им хоть на крупицу. и серёжа целовал бы его жарко, чувственно, металлический привкус с губ любимых слизывал, каждый миллиметр обводя, языком орудуя как дома, ведь сливался в единое с ним уже не раз. и сергей злорадствует. он слов не произносит, лишь раз посмотрел в глаза испуганные. и как же крикнуть хочется, плеща руками «ты бросил меня, так поплатись за это!». и олег всё понимает, стоит в сознание придти. ошейник никогда ещё так явно не сидел на шее. первый порыв — разорвать, да в родные объятия броситься. страх сковал, он будто во сне. всегда глаза распахивая, сергея ищет подле, словно детдом не покидали. в песках всё вскакивал, ведь чуткий сон, любой шорох сердце бешено колотиться заставляет. воздух ртом хватает и в панике по сторонам глядит — а некого обнять кинуться. а вернулся — вздохнул наконец-то полной грудью. чуть что, родной свернулся калачиком на шёлковых простынях. и всё сразу таким правильным кажется. а сейчас снова кислород отняли. пугается, как волчонок без волчицы. решётки грозятся покинутостью. его забрали и упрятали от самого близкого человека. вот только вот он, раскинулся вальяжно, и взгляда не кидает. а олег слов не разбирает, пульс грохочет собственный повсюду. перед собой глядит, товарищей оглядывает. от первого упавшего тела как пятилетний ребенок отшатывается. будто не он убивал сотни, лишал кого-то родителей и детей, любимых, дорогих. словно крови, смерти не ощущал, всё таким далёким было. и, не шевелясь, в мертвенные глаза смотрит, а те душу морозят, кувалдой на голову рушатся. писк за писком, труп за трупом, а олег вот-вот сознание потеряет как будто. но что-то насильно удерживает здесь. мол, смотри, что ты натворил. и олег знает. не глуп, да слишком обидел. не понял, что стоило остановиться, быть рядом и беречь. что без него худо совсем. не осознал до конца каким всё может выйти потом. а теперь поздно. теперь вернуться назад не получится. серёжа не позволит. изрежет, всю кровь выкачает, но сознание оставит. олег будет видеть и страдать. от него кусок за куском отрывают, жизнь за жизнью забирают, «а ты, волче, смотри». и он будет. он не противится, не смеет. и страшно — признает ошибку. и не думает совсем, глаза слёзы застилают, но скулить не смеет. если даже прав будет — это неважно. если сергей захочет, он зарыдает «прости», в колени бросаясь. и сам поверит. ведь «я у тебя единственный, волче. и никого, кроме меня, у тебя не будет.»