твоїм фейсом об table

я навіть не пам'ятаю

дату нашого знайомства

і не знаю якого

кольору твоє волосся

«это ничего не значит, вадик» — а глаза закатывает, голову задирает так, что шея хрустит несчастно, пока кожа багровеет от чужих ласк — хотя скорее издевательств. «рыжуле своей с фоточки под сердцем сказать не забудь, поварёшкин» — насмехается и белющими клыками светит, тут же их в плоть вонзая. а тело под собой лишь сильнее сжимает руками мощными, даже не напрягается, ведь волков и вырываться не спешит. шипит сквозь зубы стиснутые, губы кусает безжалостно, кровь вынужденный слизывать. но не успевает. дракон не позволяет. выпрямляется за секунду, зубы пальцами цепкими на горле заменяет, и в потрескавшиеся губы врезается. они кусаются и рычат, будто дикие животные, какими их сделала жизнь. видеть смерть каждый день — привычка, нежели кошмары по ночам. насилие всё, что осталось из человечного — только так могут хоть какие-то эмоции ощутить, иллюзию души почувствовать. началось по нужде, а продолжили словно акт взаимопомощи. но олег скорее под шквал пуль броситься, чем признается, что стоя под ледяной водой не только рыжие волосы вспоминает. касается рывками, дышит громко и прерывисто, а, зажмурившись, два образа мелькают, один другой сменяет. бесится, а остановиться не в силах. возвращаясь из душа, серые глаза избегает. не дай бог покраснеет. а вадик таков, возможность шутку бросить не упустит. только, когда среди ночи тот без спроса стягивает одеяло и за резинку боксёров цепляется, в выражениях не стесняется, грязности шепчет, усмехаясь, пока волков обезоружено в края матраса жёсткого вцепляется. всё ведь знает, но то ли наслаждается, то ли мучает. а может совмещает.

я тобі брехала, я тебе не кохала

я тобі брехала, я тебе не кохала

я тобі брехала, я тебе не кохала

я тобі брехала, я тебе не кохала

и оставляет олег всё в песках. хоронит глубоко в земле, надгробие намеренно не ставит. его ведь только позови, пальцем помани — бежит, хвостом виляя. а золотые глазки сверкают, пальцами по сильной челюсти пробегается. в холодно-горячо играет. устоять перед бархатистым «олеж» он не в силах. весь мир к его ногам положить готов, а жизни лишать направо и налево, если серёжа попросит. и всё ему простит. острые как бритвы фразы в рабочее время, а после жаркие прикосновения везде, где только можно, на шёлковых простынях. поцелуй каждый на губах запечетляет, объятие редкое из головы часами не выпускает. даже ошейник простит. и клетки, выстрелы. посмертно, если придётся.

i lied to you

i didn't love you

i lied to you

i didn't love you

конечно, вадика он никогда не любил. сердце однажды одному отдал, там навечно и осталось. но драться с тем, с кем некогда вы сражались плечо к плечу, казалось абсурдом, не смешной шуткой, какие как раз были в стиле дракона. места после ударов пекло, кровь на ковёр в прихожей бескомпромиссно стекала, пачкала всё в радиусе нескольких метров — о, как же серж взбесится. удивление давно сменилось гневом, обидой. негодует, ведь не каждый день встречаешь того, кого мёртвым считал. олег был знаком с этим чувством не понаслышке. в зеркале постоянно взгляд этот видел и в любимых голубых глазах. «красотой ты и без меня обзавелся», нагло по груди скользит ладонями, каждый шрам от злополучных пуль обводит, но не улыбается, хмыкает хмуро. «ёбнутый ты, поварёшкин», и ударяет соответственно, а олегу только хрипеть от боли остаётся. «подохнешь, как псина, за него» и в ответ действительно нечего сказать. на правду не обижаются.

я навіть не пам'ятаю

дату твого дня народження

і не важливо якого

ти шляхетного походження

отыгрывался за столько лет, не сдерживаясь. но не жестил — олег ведь знал, на что способен он. однако, колол в самые больные места, всё прошлым, как пощёчиной, по лицу мазал. что-то у них было. но названия тому нет, как и уже смысла. столько воды, нет, огня погорело. а он всё ядом плюётся. распинается, мол, так, да эдак. ссылается не «золотейшество», а олегу не весело совсем. и всё понимает же, сам пропал, утонул в чувствах когда-то. до сих пор тянется. а на душе вдруг так погано стало. всё думает, и вспоминаются былые времена. их ночи, дни, секс, где попадётся, и поцелуи за углом, пока в грудь упираются зажатые в руках орудия. их разговоры ни о чём, а после сигареты одна за одной и тихие рассказы о прошлой жизни. олег третью живёт. четвёртую, если пятерню свинцовую считать. но всё бы отдал, чтобы на старт вернуться.

i don't remember

your birthday

and i want

твоїм фейсом об table

«только пальцем его тронь, я клянусь, вадик, для хоронения тебя даже по частям не соберут», а ответом дразнящий смех. так близко, в губы почти дышит — вот бы улыбку стереть чем потяжее, а может и своими устами на крайняк. олег бы убил его, будь возможность. но её не будет. и виной он сам. одно подтолкнуть может. оно внутри трепещит, когда шершавые пальцы за подвеску на шее тонкой хватаются. след оставляет, полоску ужасно неровную, а олег ровно так оторвал вадику руки в голове. на его фоне серёжа казался таким маленьким, а дракон ведь слопает и не подавиться. и олег, только расслабляя мышцы в родных руках, глаза устало прикрывает, но отключаться себе не позволяет. с трудом о ком-то думает, лера звучит как их больная с серым фантазия на двоих. вадим как страшилка, что детям маленьким рассказывают, чтоб в лес не ходили. но олег волк. родился и умрёт в лесу, так был ли смысл? пока рядом его лисёнок, он убьёт любого без разбора. даже какого-то там дракона.