татарская колыбельная

вечер опускался на позабытый всеми богами городок с населением в полторы бедолаги и трёх вахтовиков. пахло дымом и горькой жижей, которую девчонка из ларька назвала "американо". прошло три месяца с момента, как олег забрал серёжу из психушки. и всего пару дней с момента заселения в эту квартирку в хуево-кукуево. если честно, всё могло бы быть по-другому. олег был готов превратить санкт-петербург в одно огромное минное поле, готов был перетереть каждого, кто обидел серого, на фарш. и он совершенно точно готов был сделать жизнь жалкого мента адом на земле, готов был прожевать каждую косточку грома. но серёжа умолял. он слёзно умолял олега не делать ничего, он умолял забрать его и залечь на самое дно. и олег послушал. ему хватило бы и просто "нет". лучше поднятия на воздух целых городов волкову давалась верность. война, убийства никого и никого не обходят стороной. люди возвращаются другими, они никому не доверяют, кричат, бьют, тиранят свои семьи. олегу выть хотелось. его раздражало столько вещей, ему столько раз хотелось прибегнуть к насилию после того, как он покинул сирию. но он никогда не позволит себе тронуть разумовского. он лучше сам себя прикончит по приказу серёжи, чем причинит боль. и эта собачья верность, эта любовь, она удерживала олега от всех ужасных вещей. он не для того рыжеволосого в детдоме охранял, чтобы сейчас становиться монстром. волков добрался до квартиры, звякнул ключами и вошёл. разумовский поглядывал на выпуск новостей, нервно ударяя ложкой о края чашки в попытках размешать сахар. олег аккуратно подкрался сзади, руки его приземлились на талию младшего, а лицо упёрлось в макушку. -ты чего пугаешь? – произнёс серёжа, перекладывая свои руки на руки горе-любовника. -за бочок решил укусить, серый. вопросы какие-то? женщина из новостей что-то гнусавила о громе, сокращениях полиции и дронах. волкова всё это уже немного подзаебало. он выключил телевизор и отбросил пульт подальше. -пошли, нежный мой, ножницы купил, будем тебе делать модную причёску под горшок. волосы у разумовского за время пребывания в дурдоме отросли от аккуратного каре до штормовой укладки эмо в самом рассвете сил. "в волосах копится память". поэтому серёже и хотелось как можно скорее их отрезать, оборвать, сжечь к чертям собачьим. олег поставил табуретку посередине комнаты, уселся и похлопал по своим бёдрам, приглашая разума присесть. серёже этот жест показался мерзким и он скорчил морду, на что волков хихикнул. -мне ещё волосы надо намочить, погоди. – ответил парень, по-тихому отступая в ванную. пара минут ожиданий и крик "блядство, блядство. тут нет горячей воды", а затем очередной смешок олега. -серёж, ну ты чего там. давай тогда насухую тебя, зачем вода. – протянул волков. -нахуй иди, тебя давай насухую! – послышался голос сергея из ванной. мокрый, как мышь, разумовский вернулся в комнату. парень уселся на колени волкова так, что они оказали друг к другу лицом к лицу. близко. они давно не были так близко. чёрная майка оголяла плечи олега и серёжа вдруг осознал, насколько загорелым вернулся он из сирии. и подкачавшимся. в голове проскочили мерзкие мысли о том, как ему хочется быть зажатым этими руками где-то у стенки, но их прервал щелчок ножниц. волков делал всё так, словно он всё это время занимался не превращением домов в пыль, а работал барбером. быстрые и аккуратные движения. серёжа был словно кукла в его руках: его постоянно хватали за подбородок, наклоняли голову. он так давно не чувствовал тёплых рук олега. хотелось вниз расплавиться и остаться лужицей. олег сделал ещё несколько щелчков ножницами, а затем остановился, стал всматриваться. нахмуренные брови и эти глаза, пронзающие, пожирающие. хоть вой, хоть падай. волков оттянул рыжую прядь, а затем поцеловал разумовского прямо в губы. стало жарко, олег кусал губы, он целовал страстно, но с такой нежностью, с какой ночь обнимает луну, с какой волны ласкают берег. пальцы его переместились на талию серёжи, пробравшись под футболку. у разумовского ноги подкашивались и благо он сидел, а крепкие руки его придерживали, иначе свалился бы точно. им обоим совсем не хотелось прерывать поцелуй. они бы в такой позе на всю жизнь остались, если бы была возможность. но увы и ах. -это в услуги парикмахера тоже входит? – спросил разумовский, наклонив голову. -да. с вас пять тысяч рублей. – пробурчал волков, заправляя прядь волос серёже за ухо. -дешёвка ты олег. за пять тысяч готов слюнями обменяться. -тогда десять, убедил. -у меня нет столько. у меня в целом никаких денег нет. -натурой отдашь. – бросил олег, по-волчьи ухмульнулся и похлопал по бёдрам серого. бывший клиент барбершопа слез с импровизированного стула и перебрался на кресло. -ночь, может спать пора? – спросил парень. на улице шастали подростки с громко включенной музыкой, вели дискуссии алкаши и перебрасывались оскорблениями коты. полная луна отодвигала шторы и укладывалась на кровать, чтобы подслушивать диалоги олега с серёжей. -это не ночь, серый. вот в сирии ночь, ты бы знал. -какая? -ни звука. ты представь. светит луна, стоят дома, а в городе будто ни души. только призраки скитаются по улицам, задевая верёвки с бельём. и тихо-тихо. ни котов, ни других зверей. и даже когда взрывы – тишина. будто всё вокруг звук съедает, чтобы весь мир ничего не знал, не видел, не думал. серёжа посмотрел в окно. взгляд его потускнел. луну заслоняли махровые тучи. -а в питере ночи... ты помнишь, олеж? белые ночи. когда мы с тобой убегали и просто сидели на крыше. когда гитару свою доставал. или когда мы напились и плевали в прохожих с той же крыши. ещё когда от полиции убегали. и на выпускной. когда мы поцеловались, а нас заметил какой-то мужчина и пытался побить. -так себе последнее воспоминание, серый. – пробубнил волков. -скучаю по питеру. – томно вздохнул серёжа. -если ты туда вернёшься, тебе там такую белую ночь устроят, искры из глаз полетят. – кинул олег. лицо разумовского совсем помрачнело. он прикрыл глаза и просто получал "лунный загар". -пойду чай налью, ты не печалься тут. – сказал олег, прихватив с собой табуретку. действительно, ночь. чайник устало сопел, ветер проходил сквозь щели, а олег думал. думал обо всём. о серёже. у него это "всё" как раз в серёже и заключалось. хотелось ещё раз поцеловать. и так до бесконечности. из комнаты послышался крик. в груди у олега закололо, стало ужасно больно и он помчался к серому. с глазами на мокром месте, серёжа сидел на кресле, держась за голову. с каждой секундой он дышал всё тяжелее, начинал трясьтись и повторял "нет, нет, уходи, только не сейчас, только не в этой жизни". птица. снова эта блядская птица, портящая разумовскому всю жизнь. он готов был о стену расшибиться, лишь бы только её оттуда вытрясти. олег подошёл к креслу, взял серёжу за руку, стёр покатившуюся слезу. -серый, я тут, я тут. нихуя плохого он тебе не сделает. ты справишься, мы справимся. дыши только. и на меня тоже смотри. его тупое еблище ты уже сколько видел? много. а по мне истосковался. на меня смотри, говорю. олегу самому плохо становилось. слёзы. слёзы. серёжины слёзы. ужаснее, чем, когда ему чуть полноги не разодрало по-неосторожности. разумовский перевёл свой взгляд на волкова. руки все ещё тряслись, но не так сильно. -знаешь, что. может и правда, давай лучше спать пойдём. ты тут засыпай, я потом сам тебя в кровать уложу. – олег произносил это на пару тонов выше своего обычного голоса, будто с ребёнком говорил. олег замычал им двоим под нос мелодию, а затем и слова. только для них троих. он старался утаить это от всего мира, оставить чем-то личным, чем-то вылизывающим раны и кусающим сердце.

Әллү-бәллү көйләрем Хикәяләр сөйләрмен

серёже становилось легче. всегда. олег пел ему на татарском и проблемы переставали существовать. их сгрызала полная луна, их сгрызали звёзды и тёплые руки волкова.

Син дә иркәм ай кебек Йокла эреп май кебек

на улице затихали коты, подростки разбредались по домам, алкаши приглушали голоса.

Моның кебек яхшы бала Булыр якты гадәтле

целый млечный путь разливался перед глазами разумовского. белые ночи не были такими яркими, как вся эта бесконечность звёзд.

Үсеп җиткән иркәм бу Бигрәк күркәм икән бу

руки олега медленно поглаживали серого по голове, зарывались в пряди, убирали слёзы со щеки.

Чәчәк микән, гөлләргә Кунган был-был микән бу

становилось легко, боль растворялась, на лице серёжи появлялась улыбка, разбрасывая маленькие искорки во все стороны.

Әллү-бәллү көйләрем Хикәяләр сөйләрмен

олег оставлял поцелуй на губах парня.

Син дә иркәм ай кебек Йокла эреп май кебек

серёжа спал. ему было тепло и хорошо. ему снились самые сладкие сны, самые добрые люди, самый красивый питер, самый счастливый он. птица тоже спала, она раскинула крылья. как бы противен ей не был олег, песня почему-то заставляла её становиться вдруг птенчиком, а это ей нравилось. олег любит серёжу. он любит его всего. со всеми бедами, недостатками, со всеми его неудачами, печалями, со всеми кошмарами, страхами и с птицей. он не может выбросить эту его часть. если он любит его, значит с ног до головы. значит всего. волков не помнил своей матери, отца, дедушек, бабушек. всё из прошлой жизни стлело в неидеальной человеческой памяти. но эта колыбельная. она въелась ему в мозг, проскребла всё внутри, застряла и вздумала остаться там навсегда. он и по-татарски толком не говорит. но эта мелодия отбивается по затылку, а слова выточены на зубах. быть может, это и хорошо. а сейчас, олегу и самому не плохо было бы поспать.