домой

руслан возвращается вместе с удушающим летом, когда асфальт горит под сланцами, а единственный ветерок - от волн вечернего моря, но дане всё равно нравится: на языке зарождается лиричное-личное, но так и не идёт в заметки, а остаётся в моменте малинового заката и гладящего веснушчатые щеки бриза; где-то совсем близко и одновременно так далеко раздаётся очередной хит две тысячи двенадцатого, который до сих пор крутят в райских странах – дежавю, когда ждёшь несколько долгих месяцев, зачёркивая холодные дни в календаре. у тушенцова неровная кожа под чёрной краской; привычка делать себе больно, когда страшно; искренность, выбивающая из лёгких весь воздух. у кашина двадцать семь неудачных попыток перестать просыпаться; нетерпимость к разговорам громче шëпота; футболка с ромашкой посередине с призывом к сохранению природы, но не себя; пальцы, что с недавнего времени застревают в струнах, будто в зыбучих песках. солëная вода успокаивает, не делая лучше; тропический лес таиланда позволяет сосредотачиваться на звуке собственного сердца, но не на мыслях; бродячая кошка, потерявшая всех котят, беспокойно мяукает, заглядывая в уставшую синеву, стараясь выследить на глубине зрачка малейшую тень. хоть какую-то помощь. он, одичавший без человеческих рук, в смирении прикрывает глаза, когда его, словно пса, гладят против шерсти. и кажется, что если бы его били розгами, он бы тоже стерпел. татуированные ладони лежат в рыжих волосах слишком привычно, и даня обретает утерянное чувство непоколебимой уверенности, что метеорит не врежется в землю; ледники не растают; ступни не перестанут коченеть в плюс двадцать пять; незабудки не попадут в красную книгу, даже если руки безвольно тянутся к ним каждым маем; в общем – мир не останавливается, когда тушенцов касается младшего спустя четыре долгих года. нет, мир оживает, и даня с каждым успокаивающим круговым движением пальцев на макушке словно учится заново дышать. новые звёзды перестают рождаться и вселенная встречает свой конец тихо. и тогда рождается новая – та, ради которой обнимают бомбы, запивая кислотой непроходимый ком в горле; сжигают мосты и разрывают красную нить на запястье. тушенцов на нём морской звездой: шёлковой изнутри, чтобы и мысли не было отвернуться; с шипами снаружи – никому больше не разрешает смотреть и трогать. младший на выдохе рассыпается бисером, влажно дышит в шею, сопит крошечным слепым щенком – неосознанно доверяет руслану так, как никогда себе. он ощущается как тот, кто позволил бы прокричаться дане не только в подушку; кто уткнул бы в своë плечо, а следом – закричал сам. возможно, вдвоëм они были способны разрушить тишину. оглушить весь чëртов мир. – у меня от твоих поцелуев солнечные ожоги. и сотрясение. может, поцелуешь ещё раз? руслан бьёт губами и добивает языком - что-то среднее между непреодолимой нежностью и нестерпимой болью. сверхновые взрываются, но дане не страшно: он смотрит во влажные вишни так, как и близко не описывают во всех этих французских романах. кашин знает: такое не описать простым «сияюще-ласково», не передать через фотографию или музыку; не воспроизвести по воспоминаниям, не привыкнуть со временем – оно затапливает сквозь роговицу, пространство и время, врезается в грудную клетку, образовывая плотину в горле то ли от боли, то ли от щемящей нежности; не оставляет не только выбора, но и базовых функций – приходится вспоминать как дышать, моргать и сглатывать. рыжий думает: «что ты со мной делаешь?» и смиряется, прикрывая глаза пугливой птичкой со сломанными крыльями – между лопатками начинает чесаться, а сердце, только успокоившись, вновь вколачивается в чужую ладонь. тише, – зелёным светом через слои одежды, волной спокойствия сквозь ткани и кости, – это всего лишь я, родной. старший вокруг дрожащего тела ромашками и бергамотом; вязаным бабушкой шарфом, закрывающим от навязчивых мыслей; той самой серой футболкой из нежнейшего хлопка. – я думаю, что тебя ещë не заслужил. но я в пути. кривой улыбкой без ножа – последними днями августа, забывшим очки и друзей в звездопад, маленьким мальчиком без детства. у дани во снах водопады из ультрафиолета, а сам он – тихоходка, потерявшая миллионы лет назад свою путеводную звезду в далëком космосе. там, где не было места боли, отныне еë концентрация превышает норму в тысячи раз, но кашина, ведомого родным голосом за обрывом в никуда, она делает сильнее; настолько, что он, падая, перестаëт бояться. от звезды не несёт могильным холодом или разъедающим жаром, а солнце похоже на марс. рыжий зарывается в тёплую шею, чувствуя сильные руки на спине, что ещë чуть-чуть и сломают позвоночник. его путеводная пахнет давно утерянным домом.