прогноз на море

металлически-серым было не только небо, но и море, и весь пляж, рассыпанный восточным ветром из табачной пепельницы, размазанный шёлковым языком тихого океана. в начале марта никто не бросался резать ладонями волны, но подышать солью и зелёнкой стабильно приходила толпа народу, образовывая свои маленькие ларьки со свежевыжатым соком, сахарной ватой, морепродуктами, бумажными змеями. наоки всё это нравилось: разноцветные, пусть и выцветшие, площадки, дутые куртки, шапки из лёгкого трикотажа, дети вокруг, эхо карусели, шум прибоя. нравились собственные красные ботиночки с цветками, которые она то и дело открывала для себя заново, останавливаясь, чтобы согнуться пополам и полюбоваться на них. и атсуму приходилось постоянно следить, чтобы не обогнать её — но он и так не отводил с дочери взгляда. смешная и маленькая. даже не вспомнит, что уже была на пляже в прошлом году, годовалая малышка, взятая на фотосессию родителей. распечатанные тонкой полосой фотографии лежат у атсуму в бумажнике — ему не нужно доставать их, чтобы вспомнить, что глаза — мамины, губы — папины, лоб — дядин. знает наизусть, так хорошо запомнил. наоки смотрит на него снизу вверх, из-за зеркального белого неба глаза кажутся совсем серыми. смотрит и молчит, обдумывая происходящее: двадцать минут они ехали в автобусе, и папа объяснял, что вот это грузовик, а это мотоцикл, а это скейтборд, конечно, она ничего не запомнила, а теперь они стоят под открытым небом, и вокруг непривычно мало зелени и нет мячика, это не дача и не садик. наоки оглядывается по сторонам, потом бежит по горизонтали лестницы вниз, будто в миг поняв, что главное здесь — море. и бежит она так резво для двухлетки, что атсуму на секунду теряет её из виду, тут же, смеясь, бросаясь следом, слыша слишком яркий, слишком рассыпчатый смех, бьющийся бисером под ногами, так скользко, что можно упасть. наоки почти спотыкается — он подхватывает её первее, чем стукнется о чьи-то чужие ботинки. — простите, мы вас чуть не… — он смеётся, но смех оседает в горле заставшей врасплох волной. сакуса даже для обычного человека выглядит поражённым — не то что для себя самого. господи. сколько лет прошло, пять? он хочет что-то сказать, но пропадает голос. наоки урсулой замирает на руках, косится на незнакомца с чёрными кудрями, прижимается ближе к папе. и сакуса отмирает первым. — привет, атсуму, — голос скрадывается бьющимися о небо чайками, более выстиранный, чем пять лет назад. — здорово, что встретились. на наоки не смотрит — упорно на атсуму. так тяжело улыбаться. солёный воздух режет ноздри, бьётся в лёгкие чувством вины; ударивший в лицо ветер тянет слезинки из глаз. наоки прячется ему в плечо, атсуму закрывает её от всего света. надо улыбнуться. — вот это да, сакуса, какими судьбами? сакуса вздрагивает, как от удара (раньше всегда оми, даже где нельзя оми, почему теперь сакуса?), быстро берёт себя в руки. на лезвии моря холоднее и тише, чем в толпе. атсуму, забывшись, прикидывает, где больше микробов, а потом пытается заглянуть наоки в глаза, найти её лицо в своём воротнике. сакуса делает вид, что они здесь одни, но: — наоки, это киëми-сан, папин старый… друг. сакуса задерживает на нём взгляд, а потом наклоняется ближе, виском к виску, пытается заглянуть наоки в глаза, найти её лицо в чужом воротнике. (он ведь любит детей, конечно, он с ней подружится) наоки смотрит краем глаза и тут же отворачивается, смутившись. разговор не клеится. им не о чем говорить. только смотреть — и избегать взгляда. слишком многое между не позволяет приблизиться. костяшки сакусы случайно касаются атсуму, и он не одергивает руку — обоих шпарит, как кипятком, дистанция это моя броня. наоки засыпает на руках, атсуму обнимает её обеими, защищая-сь. как ты? нормально. женился. (кто она) ты в токио, да? всё ещё играешь? да. видел кого-то из наших? бокуто с хинатой. (что они говорят) а твой брат? открыл новую точку, бизнес в гору. (а что с его парнем) (мы же вросли друг в друга так, что наживую пришлось, и ты ничего не скажешь?) — а это твоя?.. — дочь. наоки. — ясно. вы не похожи. атсуму хочет вымыть себя изнутри раствором щелочи, потом соскоблить кожу скальпелем, потом прижечь, потому что первые варианты слишком напоминают его стерильное заражение. так и должно быть? он что, повернул не туда? когда наоки привыкает, сакуса ей даже нравится. нравится ли она сакусе? атсуму разучился читать на этом языке. они расстаются, когда проходящий близко к берегу корабль даёт сигнал маленькой яхте не приближаться. сакуса первым тянется пожать руку и задерживает её в своей, задерживает взгляд и улыбается напоследок так, что атсуму должен закрыть глаза, чтобы спастись. в автобусе наоки пытается угадать машины, но атсуму никак не может вспомнить, чем отличается грузовик от мотоцикла. * перед томоко он падает на колени. без лишней драмы, как-то само получается. она грузит бельё в крохотной прачечной, от глухого звука просто оборачивается — крепкие нервы, не пугается простых шумов. атсуму бы быть менее сентиментальным, но глаза — мамины — кажутся вдвойне укоризненными, будто преступление во имя любви не делает тебе чести, даже если пострадавший — чужая любовь. атсуму чувствует себя опущенным на дно, разбившимся, убившимся о болючую, острую прошлую связь, которой место среди удильщиков и саблезубов. ему не за что перед ней извиняться, но он сдавленно шепчет: — прости. томоко вытирает руки от порошка футболкой, швыряет её в сторону, опускается на колени вместе с ним. ждёт, пока он поднимет на неё взгляд, у самой — чёткость авиационных лопастей, ни одного лишнего движения. ему уже не страшно признаваться, потому что всё страшное позади: падение с вертолёта в открытый океан, металлическую гладь воды. он не плачет. он не заплачет. — расскажи мне, что случилось, мия, и я скажу, надо ли тебе извиняться. я думал, я забыл тебя раз и навсегда, как из земли вырезают сорную траву, с корнем, но, как семена, восточный ветер принёс тебя туда, где сорная трава ещё прорастает — не пытайся прорасти, не трать ни свои, ни мои силы, исчезни, пока ещё есть возможность. я думал, я поступил правильно, забыв тебя раз и навсегда, переехав домой, устроившись на работу, женившись, взяв на руки дочь. я счастлив? я что, повернул не туда? ринтаро тогда сказал, что я не прав, когда заблокировал тебя во всех мессенджерах и решил не отвечать на сообщения. ты и не пытался, ожидая, что я остыну и приду сам, как обычно — и я остыл, но что-то тогда сломалось, рычаг не вернулся на место, я не пришёл обратно. я думал, будет правильно, если на этот раз придёшь ты. я не знал, что ты слишком уважаешь мои границы, чтобы нарушить их даже при необходимости. о чём ты думал все эти годы? я что, повернул не туда? господи, мы даже не расстались формально.