the new russian kid

комнату освещает только медленно гаснущий экран компьютера, за окном стемнело ещё три часа назад, а кисе так тошно, что снова хочется только выпилиться. всё из-за клятого хэнка с его клятым “люблю, как друга, конечно”. очередное доказательство того, что ване не стоит лишний раз открываться людям, чтобы в ответ не получить что-то ненамеренно колющее. с другой стороны, кто, блять, изначально просил борю возникать в его жизни? пусть и винить его до бесконечности уже не получится, но и признавать тот факт, что киса сам повёлся на его дружелюбие, сам влюбился, а теперь сам от этого страдал, кажется чем-то наравне с мучительной и очень долгой смертью. кислов обводит красноватыми глазами пространство вокруг себя и морщится, откладывая гитару. часы на экране компьютера показывали всего восемь вечера, а ваня впервые за, наверное, полтора года импульсивно включает основной свет и слепнет от яркости. теперь его комната казалась ещё больше похожей на логово чикатило или как минимум подвал фишера, но от этого киса только сильнее убеждается в том, что раз капитального ремонта здесь не предполагается в ближайшие несколько лет, то прибраться уж точно лишним не будет. взяв с кухни два чёрных мусорных пакета, — по предыдущим опытам уборки в своей комнате кислов знает, что их может быть даже мало, — воткнув наушники в уши, сделав фотографию комнаты “до” и заколов мамиными бело-розовыми заколками чёлку, киса принимается разгребать завалы под кроватью, пока музыка старательно глушит его мысли о том, как дальше вести себя с хэнком. ваня, даже не перебирая, складывает все обёртки, фантики, коробки, банки и бумажки в пакет, пару раз едва ли не сблёвывая и бегая мыть руки от найденных под горами мусора заплесневелых маминых обедов, бутербродов и мандаринов, которые им раздавали в школе перед рождеством как раз год назад. повезло, что ничего не протекло и не обзавелось чем-то живым, а только ссохлось и завонялось, иначе киса бы в ту же секунду с визгами переехал в вечномерзлый нунавут в какой-нибудь иглулик, и больше никогда не заходил в социальную сеть интернет, а только иногда тяжело вздыхал по своей прошлой жизни. потом он, пританцовывая, закидывает во второй мусорный пакет хлам с рабочего стола, уже не удивляясь своей безалаберности. бесполезно обещать себе, что после этого он не будет так сильно мусорить там же, где спит, но зато теперь ему будет чуть-чуть более совестно бросать бумажки мимо маленькой мусорки возле стола. говоря о ней, все чеки, шпаргалки и салфетки с неизвестным белым содержимым полугодичной давности тоже отправляются в большой чёрный мешок. вытащив всё своё добро в уличный мусорный бак, киса возвращается в комнату и перебирает вещи в шкафу, раскидывая их в разные стороны для сортировки по категориям “грязное” и “не очень”, после чего грязное перемещается в корзину в ванной, а не очень аккуратно раскладывается по полкам и вешается на вешалки. кислов протирает от пыли полки, компьютер, аппаратуру и плакаты сухой салфеткой, потом влажной тряпкой, взятой из шкафа под раковиной в ванной и подозрительно напоминающей его старую майку, стол от бесчисленного множества следов кружек, пылесосит пол, и в конце концов перестилает постельное бельё на чистое. ваня улыбается себе под нос, делая фотографию комнаты “после”, открывает окно и уходит мыться, чтобы потом с каким-то внутренним облегчением завалиться на прохладную кровать и с чувством, толком и расстановкой затянуться электронкой. часы показывают половину двенадцати, а киса с приятным волнением обнаруживает четыре непрочитанных сообщения от хэнка. привет, спишь? 20:48 короче, если серьёзно, то я думал о том, что я тебе в машине вчера ляпнул, и ты тогда как будто не очень этому обрадовался. ты не подумай ничего, я просто поддержать тебя хотел тогда, но не из жалости, если что, а потому что я с тобой реально дружить хочу 20:53 я просто оч это всё между нами ломать не хочу из-за того, что сказал глупость по дурости, а ты меня возможно неправильно понял, и мне показалось рациональным это написать 21:09 набери мне, как освободишься 23:12 ваня ловит себя на том, что улыбается, смотря в телефон, и на мгновение ужасается, а затем в то же мгновение смиряется с тем, что теперь его будни будут выглядеть вот так. хенкин ему пишет — он радуется; просто песня. ещё киса догадывается, что боря до сих пор не спит в ожидании звонка от него, а также что наверняка волновался перед тем, как это всё написать, и от этого тоже становится не менее тепло. в раздел их традиций теперь входит созвон раз в день-другой, даже при условии того, что они уже виделись и разговаривали. обоим было мало друг друга лишь на ланчах, уроках и тренировках, и хоть вслух это никогда не произносилось, в воздухе оно витало и напоминало о себе каждый вечер, когда оба поглядывали на экран телефона в ожидании звонка. разговоры вязались сами собой, начинаясь с нытья о своих заёбах, и заканчиваясь чем угодно, включая последние сплетни о возможных отношениях райли и хадсона и обсуждения околополитических срачей в твиттере. кислов подвисает на пару секунд, пялясь в экран, а затем решает, что будет вести себя с борей так, будто он ему друг, а не объект симпатии, и тогда оно, может быть, само пройдёт. простыми словами, киса не собирается без толку и конца лепить из себя что-то идеальное, чтобы понравиться хэнку, а потому моментально скидывает ему фотографии комнаты “до” и “после”, и тут же нажимает на значок телефонной трубки в телеграме. — зацени, чё со своей халупой сообразил, — садясь на кровати, улыбается киса, — два мешка мусора вытащил, пиздец, ты бы видел. — кис, — тон хэнка осаживает, возвращая из каких-то своих размышлений на землю. боря хочет разобраться со вчерашней ситуацией, и знает, что ваня вряд ли хочет того же, но конкретно сейчас ему плевать на это. кислов догадывается и об этом тоже, и только качает головой самому себе, думая, что именно сейчас не прокатит замолчать и надеяться, что само пройдёт, поэтому вздыхает. — я не против пидоров, — вместо внятного ответа говорит он. — это не то, что я хотел услышать, — хэнк переводит кису на громкую связь, переложив телефон из руки на стол. — мне просто очень важно знать, что мы понимаем друг друга. ваня хочет снова отшутиться, сказать, что они и так понимают друг друга, ведь разговаривают на русском, но вместо этого более спокойно говорит: — всё в порядке. не грузись этим. хэнк молчит, то ли ожидая, что киса скажет ещё что-то, то ли самостоятельно собираясь с мыслями, и кислов импульсивно добавляет: — я понял сразу же, что ты не имел в виду это в том смысле. you're good. даже если бы ты это сказал в том смысле, я бы не был против, если тебя это волнует. он тут же закрывает лицо руками, потому что понимает, как именно эта фраза звучит в нынешнем контексте, и понимает, что уже проебался в своём обещании вести себя с хенкиным, как с другом. такие жирные намёки друзьям не дают. у хэнка же в этот момент голова идёт кругом от иллюзии того, что киса сейчас может на что-то намекать; он откидывается на спинку стула и расплывается в самой своей дурацкой улыбке, пялясь в белый потолок. — ну, в смысле, что я бы не подумал или сказал про тебя лишнего чего, или whatever... если тебя именно это волнует, — неубедительно оправдывается ваня, краснея и радуясь, что боря сейчас его не видит. сказать о том, что ему непривычно говорить на такие темы в таком тоне, это ничего не сказать. — волнует, — эхом отзывается хенкин, невольно прикусывая нижнюю губу. — ну вот, ничего бы такого не было, — неловко подводит итог киса, молясь, чтобы их ментальная связь смешалась с сотовой, и хэнк понял, что он очень хочет как-нибудь перевести эту тему. то ли его молитвы оказываются услышаны, и кислову всё-таки стоит уверовать в бога, то ли боря уже настолько его понимает, но тему он уводит в совершенно другое русло, видимо, только что заметив фотографии комнаты кисы. говорит о том, что там, кажется, наконец-то можно дышать свежим воздухом, а не радиацией, и ещё о том, что такое событие стоит отметить, и ваня неподдельно смеётся. одна тема сменяется другой, время переваливает за час ночи, разгон шуток об угрозе кисиной жизнедеятельности переходит в жалобу на количество домашки, затем на больную спину и левое колено, после этого скачет в сторону вообще каких-то мировых проблем, а затем оказывается где-то в районе рилсов и новых подкастов на спотифае, и как-то в тему хэнк спрашивает, какой у кисы типаж. чуть ли не швыряет после этого телефон в окно, но спрашивает, не зная, как сильно после этого вопроса сам ваня краснеет, подбирая выражения для ответа. — а чё, собираешься в кандидаток метить? — на отмену внутреннему смятению ухмыляется киса. — а может и собираюсь, — подыгрывая ему, не сдаёт назад боря, про себя молясь, чтобы кислов не понял, что это правда. самая лучшая защита это нападение, ведь так? — всё-таки напиздел про то, что любишь меня как друга? — смеётся он. — а может и напиздел, — смеётся в ответ хэнк, скрывая свою нервозность. — так что там по типажу? помню, что ты мне говорил прям при первой встрече, что ты like blondies. ваня сглатывает густой комок слюны, откидываясь на подушки головой и прикрывая глаза. «мой типаж..? ты» наверное, не самый лучший вариант; «люблю, когда голубоглазые подтянутые блондины за мной носятся везде и требуют дружить с ними» ничем не лучше. — ты тут? — вырывает его из размышлений боря. — да, я просто ебалом выключил микрофон себе, — врёт киса. — я говорил, что да, мне блондинки нравятся. такие, знаешь, классические slavic dolls, голубые глаза, красивая улыбка, вся хуйня, но только не чтоб болезненно худые, как модели все… — он понимает, что ходит по тончайшему льду, когда слышит, как хенкин на том конце хмыкает. — ты на характер вообще не смотришь? — ну почему же, смотрю, просто на внешку в первую очередь. это всё хуйня про то, что внешность не играет никакой роли в отношениях, я так думаю. — так и что там по характеру? — продолжает его пытать боря. не то, чтобы он планировал делать бинго «подхожу ли я на роль идеальной кисиной девушки», но ночь и неистовый интерес брали своё, да и такое бинго звучит как очень даже неплохое решение. по крайней мере, в ближайшие несколько часов без сна, а утром вряд ли. — да ничего особенного, так-то. добрая-милая-поддерживающая-с такими же интересами это всё классика, но единственное, за что я, наверное, прям пиздец цепляюсь, это за ум. я ж сам тупой, как пробка, и хочется, чтоб она умнее меня была, — кислов умолкает, шмыгает носом и задаёт единственный логичный в этой ситуации вопрос: — а у тебя? — я не знаю, если честно, у меня отношений-то не было никогда, — признаётся хэнк, заливаясь румянцем. — серьёзно?! да ну нахуй, — киса даже приподнимается на локтях. — ну типаж-то у тебя всё равно должен быть по-любасу. — ну, — боря проводит рукой по шее и вздыхает, пытаясь привести ритм сердца в норму, — блин, всё то, что у тебя, но наоборот. я как раз такой вот спокойный чувак, мне кажется, и мне как раз подойдёт какая-нибудь с ебанцой девчонка, или со взрывным таким характером, знаешь. чтоб, типа, она на столб лезет, а я её страхую снизу. чтоб мы балансировали друг друга, короче; если у неё стиль какой-нибудь в одежде необычный, или она, там, спортом каким-нибудь занимается – тоже круто. а смешная и чтоб вкусно пахла это всё само собой разумеющееся. — а как ты такой весь не смотрящий на внешние качества – неебаться романтик никогда в жизни не был в отношениях? — так и не был. да и я бы не сказал, что я прям не смотрю на внешние качества, — хенкин набирает в грудь воздуха перед тем, как протараторить следующую реплику. — я вот за собой заметил, что мне очень кудри нравятся, я прям тащусь, а натуральные они мало у кого. а общей обсессии голубыми глазами я вообще не понимаю, мне вот карие больше нравятся; у меня, например, глаза голубые, и ничего особенного в них нет, только на солнце чихаю почём зря. — реально на солнце чихаешь? — зачем-то переспрашивает ваня, неосознанно закидывая руки за голову и накручивая пряди волос себе на пальцы. — ага, это у всех светлоглазых так. а ты нет, разве? — притворяясь, что не помнит, какой у кисы цвет глаз, и что он-то на солнце не чихает, в ответ спрашивает хэнк. — не-а, у меня карие. а как это так получается? — а это у тебя в глазу, грубо говоря, лишний слой защитный есть, которого у меня, например, нет… — не углубляясь в подробности, делится боря. дослушав его монолог о глазах, в котором он ещё рассказывает, что именно поэтому кареглазые могут себе сделать операцию и стать голубоглазыми, а наоборот никак, и что-то про то, что поэтому афроамериканцы кареглазые, киса немного неловко говорит, заполняя тишину: — ну вот, зато не будем из-за девчонок драться. — да, — соглашается хэнк, чересчур драматично вздыхая. «кто б знал», — проносится в головах обоих. на экране кисиного телефона высвечивается уведомление о том, что теперь он работает в режиме энергосбережения, и ваня бросает взгляд на время, чтобы выдать лаконичное «нихуя себе, уже два ночи». но их разговор на этом отчего-то не кончается; может быть, потому что завтра — уже сегодня — воскресенье, а, может, потому что отпускать друг друга совсем не хочется. киса ставит телефон на зарядку, а хэнк перемещается из-за стола в свою ванную, догадавшись, что доделать литературу сегодня не получится, и придётся снова врать ольге васильевне про часовые пояса, подготовку к контрольным по всем канадским предметам и неумение пользоваться гугл классрумом. он спрашивает у кислова про его заправочную непостоянную работу, и тот поначалу только отмахивается, мол, ничего особенного, а затем внезапно вспоминает, даже подорвавшись на месте, как на той неделе ему вымотал все нервы какой-то тип, и начинает свою историю с воодушевлённого «короче..!» хенкин чистит зубы и посмеивается, слушая подкаст в своём левом ухе, и на середине истории ваня запинается, нащупав на голове мамины заколки. — …бля, а я-то думаю, чё у меня headache такой! а я в этой хуйне сижу, take a look, — киса включает камеру и кривляется. — ща, погоди, у меня телефон в комнате, — хэнк наспех вытирает лицо мягким полотенцем и максимально бесшумно торопится обратно к себе. к телефону он подходит гораздо раньше, чем оповещает об этом кису, и зависает перед экраном, где тот, растрёпанный, валяется на кровати. делает несколько скриншотов — так, на всякий случай, — и только тогда спрашивает, обратив внимание на непривычные аксессуары в его волосах: — это чё у тебя такое модное? — это мамины, я заколол, чтоб hair с мусором не мешался, — ваня красуется перед камерой, в улыбке обнажая белые зубы, и боря снова делает скриншот, не в силах сказать что-либо членораздельное. — тебе идёт… розовый, — выпаливает он, — не хватает только пластыря с хеллоу китти на носу. тоже розового. — точняк. сменю имидж полностью, — киса зевает, швыряет телефон на подушку, снимая с себя заколки, после чего выключает камеру, и хэнк видит на экране только его аватарку с персонажем из какого-то аниме. — ну всё, хватит тебе уже на мой face любоваться. — а на фараона ещё можно? — не подумав, шутит боря. — что? — ваня задумывается на секунду, затем прыскает, поняв, что он имел в виду. — да забей, — тут же тушуется хэнк. — да не-не, я догнал. типа, фейс-фараон, туплю просто… следующие пятнадцать минут они обсуждают тяжёлую судьбу русского рэпа, после чего оба сходятся на том, что уже довольно поздно для таких высокоинтеллектуальных разговоров, и решают это оставить до «следующего раза». киса впервые за пять лет в канаде ложится спать с улыбкой.       в понедельник утром, привезя маму на работу, ваня по уже устоявшейся традиции заезжает за борей, выскакивающим на улицу в распахнутой куртке и кое-как наброшенном на шею шарфом. в груди ёкает, когда он залезает в его машину, принося вместе с собой свежесть морозного утра и лёгкий запах мужского парфюма. киса улыбается, когда замечает его полусонное состояние, и добавляет, что по нему видно, что он не канадец, потому что здесь есть негласное правило не надевать верхнюю одежду, если на улице светит солнце, особенно, если ты едешь на машине. — за кофе заедем? — спрашивает ваня, украдкой смотря на пригревшегося под печкой хэнка. — очень просраться с утра пораньше хочется? — сонливо тянет хенкин, поворачиваясь на посмеивающегося кислова, — не, я вообще кофе не пью, но ты-то едь, куда тебе надо. меня батя как научил: тебя везут, и не выёбывайся, вот я и не выёбываюсь. только, это, а мы в школу-то не опоздаем? — опоздаем точно, — с уверенностью кивает киса. — ну, вот этого мне тоже не хотелось бы, если честно… — да ладно тебе. чё у тебя первое? — science с langridgeм. — бородатый-патлатый такой высоченный дядька? — хэнк согласно мычит, — тогда я вообще не understand, чё ты паришься. он у меня тоже science ten вёл, ты если просто на уроке появляешься, он чечётку от радости пляшет. — ну да, но репутацию-то это портит… — мнётся боря. — я тебя умоляю. у нас в школе две тысячи studentов, которые меняют классы каждые полгода, ты реально думаешь, что они запоминают, кто там когда опоздал на их урок? тем более ты student нормальный, один разок и опоздать можно, — заворачивая в сторону старбакса, а не “любимого” тимхортонса, где в последнее время ему в стакане мешали только мочу с харчой, разглагольствует киса. — это в россии ты одиннадцать лет ебашишь в один класс с одними и теми же типами каждый день, да и учителя тебя все помнят, и вот там да, репутация и вся вот эта залупа пиздец важна. на удивление, он звучит довольно убедительно, так что хэнк даже как-то расслабляется и снова прикрывает глаза, засыпая; в конце концов, иногда нужно и немного побунтовать в свои юные года. перед глазами проносятся какие-то привычные для пятнадцатиминутного сна неадекватные сюжеты, а затем боря просыпается от толчков в плечо и негромкого «хэнк, приехали», после чего обнаруживает прямо перед своим лицом кису. тот говорит, что не очень-то и хотел его будить, но было нужно, раз уж он так переживал о том, чтобы успеть к первому. они, конечно, уже безбожно опоздали, но это было не так важно, главное, что вместе. перед выходом из машины ваня вручает боре зелёный стаканчик, и на его округлившиеся спросонья глаза поясняет, что это горячий шоколад. — а зачем? — ну как же, я вот свой drink drinkаю, и ты тоже drinkай. кофе ты не пьёшь, чай можешь и дома попить, а горячий шоколад это универсальная штука, — пожимает плечами киса. — да не надо было, — задумчиво тянет хэнк, стоя возле капота машины с рюкзаком на одном плече и тёплым стаканчиком в ладони другой руки. ваня вылезает из машины в одной флисовой толстовке, едва-едва прикрывающей воротником ключицы, закидывает рюкзак на плечо и кивает боре, мол, надо идти уже в школу, а то и окочуриться можно. — кис, я верну, — едва только переступив порог школы, говорит хенкин. — чё? — кислов, до этого всю короткую дорогу что-то тыкающий в телефоне одной рукой и идущий перед ним, разворачивается на пятках. — не надо. он видит, что боря набирает воздуха в грудь, чтобы что-то возразить, и тут же его обрывает: — перестань. это тебе… подарок. от чистого сердца. в честь наступления новой недели. хэнк что-то снова хочет сказать, и киса снова его обрывает: — ты затрахаешь, просто пей и не выёбывайся. — я хотел сказать «спасибо», — улыбается боря. — пожалуйста, — улыбается в ответ кислов и протягивает ему правую руку, — давай, на ланче увидимся. — давай, — прощается хенкин и прижимается к нему одним плечом. по дороге в класс он читает в шторке уведомлений «так на английский не хочу идти((» от контакта «киса», и вкупе со стаканчиком горячего шоколада в руке и впрямь как-то лучше становится. монтана иронично спрашивает его, пихнув в плечо и кивнув на напиток, насколько долгими были утренние пробки, но боря только отмахивается, загадочно улыбаясь. учитель по саенсу действительно не ругается, более того, вообще никак на появление хэнка в классе не реагирует, и тогда он ещё сильнее расслабляется, лениво раскладывая на парте папку с многочисленными распечатками по биологии. спать всё ещё клонит невероятно, и после десяти минут борьбы с одолевающей его сонливостью боря сдаётся и укладывает голову на свои руки, утыкаясь носом в локоть и тут же засыпая; монотонный голос учителя рисует в его голове какие-то непонятные картинки, а непривычное для сна сидячее положение тела заставляет руки и ноги периодически дёргаться. перед глазами пляшут рибосомы, лизосомы и ещё какие-то -сомы, потом там возникает киса в своих дурацких заколках, а после него борю начинают атаковать какие-то геометрические фигуры, но во сне это всё имеет определённый смысл, который рассеивается в воздухе как только хэнк просыпается. и просыпается он в этот раз от того, что его расталкивает монтана, предупреждая, что до звонка осталось пять минут, в которые канадцы ни в хуй не ставят учителя и собираются по своим делам, выстраиваясь в очередь возле двери. она смеётся над его полусонной физиономией со вмятинами от рукавов кофты и красными глазами и на ноль пять фотографирует его в снэпчат, после чего отсылает эйдану. он просит её удалить это фото, ввязываясь в дружескую перепалку, но не учитывает, что английский у него и так не настолько хорош, а тут он ещё и спросонья.       “why would you do such thing? это… cancel it,” забыв нужное английское слово, неудачно импровизирует хенкин, после чего спрыгивает со своего B2 на уровень русского сорокалетнего туриста в турции, и складывает из своих рук крест. “no photo, нельзя”       “delete me from da car”, с восточным акцентом произносит монтана, покатываясь со смеху. “uncar me there!”       “not funny at all”, надувая губы, говорит боря и собирает свои вещи в рюкзак. монтана ещё говорит ему о том, что эйдану, скорее всего, будет по барабану на эту фотографию, раз они с ним теперь лучшие друзья, и как только звенит звонок в проходе кабинета образовывается ханна, ждущая свою подругу. она улыбается хэнку, предпринимая попытку завести смолл-ток, но тот неловко отмахивается, втыкая наушники в уши и говоря, что его там уже ждут, и вообще её саму монтана заждалась. ему такое поведение кажется грубоватым, но ничего поделать с этим он не может, поскольку после того случая дома у мэйсона с её приставаниями хенкин уверен, что она к нему что-то чувствует, и так как взаимностью он ей ответить не может, значит, лучше придерживаться техники эйдана кислова “отдаление во благо”. конечно, его никто и нигде не ждёт, кроме учительницы по математике, и поэтому за это наглое враньё становится даже немного совестно. утро идёт не по плану с самого начала, так что с кисой видятся они чуть раньше ланча, потому что он утаскивает его на перекур в туалет на втором уроке. не то, чтобы самому хэнку жесть, как хотелось покурить, но не отказывать же. встречаются на втором этаже возле кабинета, где у бори была математика, и решают, что самое лучшее место для перекура это на третьем этаже в гендерно-нейтральном туалете, куда никто особо не суётся во время уроков кроме таких же курильщиков. заперевшись в узкой одноместной кабинке, — потому что в инвалидной просторной было бы слишком очевидно, да и курят там толпой, а не вдвоём, и не одноразки, а косяки, — ваня затягивается первый, опираясь спиной на стену слева от двери и жалуясь на “сраные-ебаные графики”, которые он не понимает, как вообще работают. боря встаёт напротив него, почти впритык, и рассказывает о том, как поспал на первом уроке, и как монтана его подставила, а потом узнаёт, что киса ещё и не видел пока что эту позорную фотографию, и тут же жалеет, что про это рассказал. кислов смеётся и сохраняет её в чате с монтаной, попросив её делать больше таких фотографий, если случай подвернётся. — а потом там вообще ханна появилась, а я её… — хэнка жестом прерывает только что затянувшийся киса, который явно к чему-то прислушивается. до слуха их обоих доносится звон связки ключей, и ваня, спохватившись, залезает на ободок унитаза и стоит на согнутых коленях, чтобы быть на одном уровне с лицом хэнка, после чего за плечи разворачивает его к себе лицом, чтобы в щели под дверью были видны только его ноги. звон ключей приближается, смешиваясь с учительскими шагами, и только после этого ваня, помедлив, убирает руку с плеча хенкина, как и вспоминает, что забыл выдохнуть. намеренно играет на нервах и дыхалке хэнка, но выдыхает ртом дым ему в лицо, улыбаясь уголком губ. рядом хлопает дверца другой кабинки, но не то, чтобы им до этого есть какое-то дело. у бори сердце резко ухает вниз, потому что киса в этой крошечной комнате находится так близко к нему, на него так красиво падает свет от перегорающей лампы над их головами, а дым перед ним теперь как спецэффект в кино. хэнку кажется, что зрительный контакт в такой ситуации — преступление, как минимум учитывая то, что они друг другу друзья. кисина чёлка закрывает его карие глаза, но не достаточно для того, чтобы боря не засмотрелся; он хочет отвести взгляд, но не может. кислов весь — как в кино, и хэнк замирает не столько от того, что боится, что их застукают курящими, а от факта кисиного присутствия. ваня это замечает, маша ладонью вокруг их голов, чтобы отогнать дым, и хмыкает по-доброму, заметив едва-едва приоткрытый борин рот. подсознание шепчет, что это он от восхищения кисой, но он сам себя внутри своей головы одёргивает, думая, что это хэнк так неосознанно, просто расслабил челюсть. кислов снова улыбается и указательным пальцем поднимает хенкину подбородок, закрывая его рот. мысль «красивый, сука» он гонит куда подальше, задерживая взгляд на обветренных губах. подмигивает ему и внутри умирает от собственной борзости; надо же, как его натренировали не краснеть в таких ситуациях годы тренировок на всяких девчонках, подтягивающихся на его безразличие. звон связки удаляется из туалета в сторону коридора, и первым это замечает киса, до этого чересчур сфокусированный на краснеющих бориных щеках и его бегающих туда-сюда блестящих глазах. можно же было смотреть куда, блять, угодно: на свои кеды, на стены вокруг них, да хоть в мусорку с прокладками, но нет, они выбрали молча пялиться в лица друг друга. в тиктоке бы в комментариях написали «i would ask what are we after this», но к сожалению или счастью за пределы этого туалета это событие никуда не денется. киса сглатывает скопившуюся во рту слюну и выпрямляется в полный рост, всё ещё стоя на унитазе, а хэнк наконец-то возвращается в реальность, смаргивая. так очевидно он на него ещё не залипал, и эту образовавшуюся в воздухе неловкость срочно нужно было исправлять. — пиздец, я испугался, — врёт боря, неправдоподобно оправдываясь. — ещё не хватало, чтоб меня и из канадской школы выперли. — same, — подхватывает ваня, мельком бросив взгляд на хэнка сверху-вниз. хенкин всё ещё смотрит прямо ему в глаза, только теперь немного иначе, мутно и более безразлично; ему приходится приподнимать подбородок, чтобы сохранять их зрительный контакт, и кислов не знает, как это объяснить, но вид бориного лица на уровне его живота вдруг заставляет чувствовать себя не очень хорошо, будто ваня сейчас потеряет сознание от онемения конечностей. — по-моему это знак, что нам пора давать по съёбам, — будто из-под воды слышит киса свой собственный голос. он спрыгивает с унитаза на пол и к раковинам в туалете вываливается первый, не проверяя, идёт ли за ним хэнк, потому что куда он ещё мог потенциально деться. прощаются быстро – ваня первый протягивает ему руку и говорит, что нужно расходиться по классам, пока учителя не забили тревогу, и боря снова соглашается. в момент, когда они касаются друг друга ладонями и подаются вперёд, кислов неосознанно вдыхает воздух рядом с его шеей слишком глубоко, но отстраняется тоже первый, после чего делает вид, что уходит в кабинет, изо всех сил стараясь не оборачиваться. прикусив губу, киса убеждается, что хэнк скрылся на лестнице на второй этаж, и заворачивает обратно в туалет, запираясь в той же кабинке. ваня с позором догадывается, что кровь от лица и верхней части тела отлила вниз не просто так, потому что на улице понедельник, и сейчас самое время падать в обморок, а потому что киса запомнил, сука, как лицо хэнка смотрится возле его паха. память в деталях прорисовывает его взгляд и пухлые губы, а ещё то, как они были приоткрыты, когда ваня дышал ему в лицо дымом. побаловаться цыганочкой с ним было бы просто охуенно, наверное. интересно, а когда трахается, он также смотрит? кислов пытается отогнать тысячу и одну непристойную картинку перед глазами, но понимает, что в таком состоянии возвращаться на урок — самоубийство и вечный позор, поэтому только опирается спиной на ту же самую стену, стоя на подкошенных ногах, и прижимается щекой к ней же. хотя откуда им обоим знать, как хэнк смотрит, когда трахается, если у него не было отношений? перед кисой пролетает флешбеком точный контур бориных ключиц в темноте, вслед за ним его грудь в мокрой от дождя футболке, напряжённые ведущие мяч руки, а затем глаза-губы-снова-глаза, и кислов чувствует, как воздуха в туалете критически не хватает. кровь частично возвращается, но только в лицо, и ваня ощущает, как его щёки почти в буквальном смысле горят. ещё никогда в жизни подростковые гормоны его так не подводили. а если хэнку нравятся кудри, ему понравится запускать свои пальцы в кисины, если киса намерится ему отсосать? ваня зажимает себе рот левой рукой, смиряясь со своей постыдной участью, а правой расстёгивает себе ремень на джинсах. стыдно просто невыносимо, но кто, нахуй, просил борю смотреть на него так? кислов точно не просил, но не то, чтобы он прямо против. он и не то, чтобы прямо за, но вряд ли у него получится нормально функционировать весь оставшийся день, если сейчас проигнорировать стояк. а киса точно намерится ему отсосать, если ещё хоть раз увидит его где угодно в каком угодно свете; по случаю “дружбы” и общего кружка по интересам, увидеться им предстоит, типа, минут через семь. стояк, блять, у него на хэнка. дрочит он, сука, на него в школьном туалете. о том, что с ланча, сошиалс и химии нужно съёбывать при первой же возможности киса думает сразу же, как только кончает и вытирается туалетной бумагой. и делает пометку больше никогда не курить с хенкиным в узком помещении. чё за мысли такие вообще? отсосу — не отсосу, ещё на колени перед борей вставать не хватало и в рот брать, фу, блять. хочется ударить самого себя, чтоб неповадно было, но это тоже вряд ли помогло быть. дрочить перед походом в школу, чтоб не вставал на всякую хуйню — вот, что помогло бы. пока ваня в ускоренном темпе идёт по коридору, строчит хэнку в личку, что дома случилось загадочное кое-что, и на ланче он не появится, как и на сошиалс, на что тот реагирует расстроенным смайликом, поскольку домой тогда придётся ехать на автобусе, и спрашивает по поводу назначенной на сегодня тренировки. киса сжимает зубы, выдыхая, потому что не явиться на неё не получится, как бы ни хотелось. будь он хоть трижды капитаном команды, посещаемость внешкольных занятий сказывалась в том числе и на том, будет ли он играть в дальнейших играх, проще говоря была пропуском к предстоящим провинциальным играм; он и так был на грани вылета, честно говоря, там где-то три отмазки от тренировок осталось, и тратить одну из них на то, что ваня не сможет смотреть боре в глаза, решительно не хотелось, хоть и было довольно весомой причиной. как, нахуй, теперь с ним себя вести, как с другом, когда он на него уже дрочил? вопрос остаётся открытым на неопределённое время. вечером кислов появляется в раздевалке, растрёпанный и удивительно для своей нынешней репутации поникший. хенкин аккуратно спрашивает, что там случилось дома, но тот только устало мотает головой, не смотря на него, и боря понимает, что киса вряд ли расскажет. на отмену своему настроению, на поле он себя чувствует более, чем уверенно, и играет отточенно, как и всегда. только в дуэте с хэнком чувствуется небольшой разлад, который замечают только они вдвоём, и борю это совсем немного напрягает. потому что “кое-что”, после которого ване нужно было срочно уйти из школы, почему-то произошло именно после их курения в туалете. неужели он всё-таки заметил все эти неоднозначные взгляды хэнка? ещё и ебучий этот рот открытый, только слюны, капающей с подбородка, не хватало… как можно было на это внимание не обратить? наверное, единственное, что этот позор компенсировало, это кисино подмигивание, про которое боря думал на протяжении всего ланча, а на сошиалс про его пальцы на своём подбородке. короче, надо будет выяснить аккуратненько, не хэнк ли причина загрузу кислова. пусть даже не пытается сливать его также, как мэйсона.       хенкин подаёт кислову мяч, и тот моментально закидывает его в корзину, даже не целясь. было в этом его профессионализме что-то неумалимо притягательное, неудивительно, что боря не первый, кому киса нравится. он поправляет свои тёмные волосы резким движением, вложенным в мышечную память, наблюдает за перелетающим из рук в руки мячом такими же тёмными глазами, и хенкин замечает, что он сам на поле только телом; мозг у него просто отключен, а глаза сканируют каждое ванино движение, и через всю толпу хэнк смотрит только на него. перед глазами проносится хадсон, боря обращает внимание, что мяч уже в его собственных руках, и он уже ведёт его к кольцу, но над этим у него как будто бы нет контроля. всю оставшуюся тренировку хенкин проводит в какой-то прострации, полностью отданный на управление мышечной памяти и погружённый целиком во всевозможные размышления о кисе. наверное, он этой растерянностью от него и заразился. в раздевалку хэнк входит в числе последних, чувствуя на вымокшей спине чужие похлопывания ладонями, и слышит какую-то похвалу своей сегодняшней технике. ещё бы помнить её, сегодняшнюю технику-то… помещение пустеет также быстро, как и наполняется, и вскоре в раздевалке остаются только эйдан, хэнк и майлз, старательно запихивающий свои потные вещи в рюкзак необъятных размеров. киса на тот момент находится в одной из душевых кабинок уже на протяжении минут пяти, а боря нетерпеливо выжидает момент, когда сокомандник уйдёт, чтобы спросить, может ли ваня его подвезти до дома, или нужно будет звонить хозяину. — кис, — достаточно, чтобы заглушить шумящую воду, зовёт хенкин едва только дверь на выход за майлзом захлопывается. кажется, что кислов не слышит, и он зовёт его ещё раз чуть громче, подходя ближе к первой шторке и опираясь виском на стену рядом с ней. — киса. — чего тебе? — он отодвигает верх шторки, оголяя себя наполовину и явно не ожидая, что хэнк окажется настолько близко. с его ракурса невозможно было увидеть ничего такого, но на мгновение поглазеть на голые и мокрые кисины бёдра хенкин успевает, тут же краснея и отворачиваясь в противоположную сторону. — слышь, ты чё палишь? — скалится ваня, комедийно прикрываясь шторкой по пояс и убеждаясь, что боря ничего больше не увидит. — чё за движуха-то началась вообще? — ничего я не палю, — мямлит хэнк в то время, пока киса лупит его мокрой ладонью по плечу. — я ничё не видел там! — хули ты хотел-то, извращенец? повтыкать на меня голого? — кислов сбавляет обороты своей претензии, не забывая контролировать красноту щёк. — ни на кого я не хотел повтыкать! — боря же своё стеснение не умеет сдерживать, и только активнее заливается румянцем. — я хотел спросить, отвезёшь ли ты меня до дома, или мне нужно будет хозяину звонить?! — до момента, пока я из душа вылезу, нельзя было подождать?.. — бубнит себе под нос киса, — отвезу, куда я денусь. всё? могу дальше откисать? хенкин только молча кивает и уходит к шкафчикам за сменной одеждой, думая, как теперь жить с таким позором. конечно, в глазах кислова это выглядит так, будто он подглядывал, а вкупе со своим «люблю» и открытым ртом в туалете пазл складывается в целостную картинку, где у бори на лбу написано «я пидорас и влюблён по уши в эйдана». хэнк думает, что киса точно его сольёт. отвезёт домой и скажет, что им лучше перестать общаться в целях спокойствия их обоих. киса стоит в душе и умывается раз за разом, слегка похлопывая себя по щекам. зачем он вообще согласился куда-то его везти после этого? типа, показать, что ничего не случилось, и какой он крутой, и вообще никакого дела ему до этого нет? так они оба знают, что в глаза друг другу смотреть не смогут. делать вид, будто ване не неловко, будет сложно, но не невозможно, хоть и весь план о том, что нужно забить на свои чувства и вести себя так, словно они с хенкиным просто самые лучшие в мире друзья, моментально пошёл по пизде. надо было вообще этого всего не начинать, даже не пытаться играть в дружбу, а просто придерживаться своей изначальной отталкивающей тактики. кислов же знал, что хорошего ничего не выйдет. опять тошно. в коридор из кабинок они выходят одновременно, боря по-прежнему смущённый, а ваня теперь уверенный в том, что бежать нужно от этой “дружбы” далеко и надолго, может быть, даже всё-таки в нунавут. в машине их молчание сохраняется, с каждой секундой становясь всё более напряжённым. киса размышляет о том, что пару часов назад дрочил на своего, сука, друга, а так нельзя. не потому, что это пидорство, — хотя тут тоже хорошего мало — а потому, что друзья так не поступают. и кислов знает, что к хенкину уже как к другу не относится точно, но лучше от этого не становится, даже, скорее, наоборот. есть люди, которым нравится их любая влюблённость, просто потому что это “светлое и вдохновляющее чувство”, а есть люди, которых их влюблённость душит, потому что ограничивает в собственных действиях и ломает прежнюю картину мира. ваня пару дней назад поверил в то, что относится к первым, а сегодня сомневается в том, что, может быть, всё-таки он самый, что ни на есть, настоящий второй тип. может быть, потому что он не верит в то, что его чувства могут быть взаимны, может быть, потому что не хочет брать на себя ответственность за ещё кого-то, чёрт его знает, но он твёрдо решает, что нужно бежать без оглядки во благо себе и хэнку. он не заворачивает по привычке на их место, а едет сразу к дому хенкина, и того это напрягает ещё сильнее. он уверен в том, что киса вновь хочет сбежать, и приятного в этом немного, потому что их отношения уже переросли стадию, где один убегает и огрызается, а другой догоняет и терпит. подъехав к гаражу, ваня не глушит мотор, но и ничего не говорит, даже не поворачивается вправо. хэнк мнётся, поскольку от напряжения уже хочется выскочить из машины и умчаться домой, но вместе с этим он понимает, что если он так поступит, то, наверное, поломает всё только что отстроенное. киса о чём-то думает, хмурится, мечется в муках выбора, боря это видит невооружённым глазом, и вместо привычного «ну тогда давай, до завтра» у него из груди вырывается какой-то хриплый кашель, сразу же переросший во что-то более членораздельное. — кис, я тебе клянусь, это случайно получилось, и я реально ничего там не увидел. — завали, а? — равнодушно бросает кислов, поднимая тяжёлые глаза на хэнка. — вообще не в этом суть. смеряет его всего взглядом, пока у хенкина язык было касается передних зубов изнутри в желании возразить, но там же и остаётся. — извини, это unreasonably грубо было, — осекается ваня, поглаживая пальцами обивку руля. — но правда, не бери в голову это. — ты выглядишь очень нервно, — честно озвучивает свои мысли боря, — и отстранённо. мне кажется, что ты собираешься снова от меня бегать. — что? нет… — врёт киса, мотая головой и жмурясь. — на меня хуйня просто всякая навалилась, да и всё. я просто вообще про это расп… share делать не хочу. откуда, блять, он знает? как? почему кислов ещё не умеет к нему в голову также залезать? это не очень честно. — и это твоё право. но если твой загруз связан со мной, пожалуйста, я тебя очень прошу, не сбегай. хотя бы не молча, — хэнк заглядывает ему в глаза, а ощущается это так, будто прямо в душу, если у вани такая имеется. если её нет, то он заглядывает прямо внутрь него, каждый орган изучает, а особенно пялится на сердце и все тянущиеся к нему и от него кровеносные сосуды. — мир не крутится вокруг тебя, — грубовато отрезает киса, отворачиваясь. ему не нравится, когда на его сердце смотрят. — и всё-таки, — напоминает боря чересчур ласковой интонацией, теребя в руках лямку рюкзака, чтобы показать, что он уже собирается уходить, — если вдруг тебе нужно будет высказаться, или, там, ещё чего… у меня телефон не на беззвучке, ты знаешь. — зачем тебе это всё? — недоверчиво хмурится ваня. — по-моему, я говорил об этом не один раз… но скажу ещё раз, если тебе поможет: потому что ты мой друг, и ты мне очень дорог, и я не хочу, чтоб тебе было хуёво одному. не то, чтобы я прямо невероятно тебе помогу, но, как мне кажется, гораздо приятнее жить, зная, что ты не один. нельзя же вечно жить рефлексией. — но так не бывает, — пожимает плечами киса, опираясь руками на ближний к хэнку край своего сиденья. — бывает, вот же я, — мягко улыбается боря, — ты только меня не отталкивай, хорошо? ваня ничего не отвечает, и он смазанно прощается, после чего выходит из машины, оставляя его там наедине со своим внутренним хаосом. честно, если бы он попросил — хэнк бы с ним остался хоть на всю ночь, хоть на две или даже на целую неделю. ради кисы теперь не жалко отложить все свои планы, свернуть половину мира и принести ему на порог, только ему это не нужно. как сделать так, чтобы ему это было нужно, боря не знает. кислов провожает его силуэт взглядом до входной двери, убеждается, что он заходит домой, и только после этого едет к себе. тошнота никуда не ушла, но уменьшилась. блевать уже не хочется, но всё ещё не слишком хорошо, и ваню вновь тяготит это нахождение на перипетии. боря прав: лучше, когда рядом есть кто-то, готовый выслушать его нытьё. проблема в том, что, возможно, он себя переоценивает, и кисино нытьё ему окажется не под силу; и это он ещё не подозревает, что оно как раз о нём самом. хэнк — это про уверенность в каждом дне, про строгое расписание, бесконечные улыбки, идеальный порядок внутри и снаружи, отличную учёбу и хорошие отношения со всеми вокруг. киса — это про нестабильность в течение каждого часа, сбитый режим сна, вечно хмурое лицо, бардак, безалаберное отношение к учёбе и косые взгляды. кислову думается, что им просто не по пути, потому что они кардинально разные, и он потопит борю под его же поддерживающие речи. и в то же время то самое сердце, выставившее себя перед ним на обозрение, трепетало от каждого доброго слова от хэнка. оно каждый вечер ждало сообщения «тебя завтра ждать?», и каждую ночь надеялось на входящий звонок, чтобы слушать его жалобы на количество домашки от беспощадных учителей. оно замирало от похожих на него запахов и силуэтов, оно искало в каждом видео и фото что-то, похожее на него, оно верило, что хенкин это «…очень дорог…» и «…не хочу, чтоб тебе было хуёво одному…» сказал искренне. ведь если рассуждать максимально объективно, то ваня его предупреждал, и не раз, о том, что с ним легко не будет, а боря всё равно лез и лез, и продолжает лезть на свой страх и риск; этот факт словно снимает с кислова какую-либо ответственность, и от этого осознания становится легче. сидя за столом перед мамой, киса в нарушаемой ударами вилок об тарелки тишине прислушивается к своему сердцебиению, и в конце концов решает, что заебался повиноваться своему мозгу. это он ему подсказывал, что нужно перестать общаться с мэйсоном ради него же, что боря — не вариант, что никому нельзя верить и ни к кому нельзя привязываться. ваня его всё слушался-слушался, даже слепил из себя эйдана, и где в итоге оказался? а хэнку хочется верить, очень хочется. каждое его слово про то, что киса ему нужен, хочется впитать в себя, и перестать, наконец, вести себя как выброшенный однажды любящими хозяевами на холодную улицу кот, после такого не доверяющий людям совсем. ваня понимает, на какой риск идёт, когда приходит к такому умозаключению, ведь если он оступится ещё раз, то уже вряд ли когда-либо сможет кому-то доверять, но не идти на него уже кажется наравне с добровольно просунутой в петлю головой. ноющая под рёбрами влюблённость говорит, что хэнк этого доверия стоит, и ей тоже вдруг хочется верить. нельзя же вечно жить рефлексией. кислов возвращается к первоначальной тактике после принятия своих чувств, — «вести себя с борей так, будто он ему просто друг» — но решает немного переименовать её название: «будь собой хотя бы с борей».       на сообщение от кисы боря сегодня не рассчитывает, что там говорить о звонке, так что пытается уснуть он как можно скорее; ваня не тот человек, который бы прислушался к его словам, и он уже к этому привык. так думалось хэнку, пока его не вырвал из предстоящего сна входящий от кисы. — чё ты, чепуха? — слышится из динамика телефона, и боря полусонно улыбается, мыча и обнимая обеими руками свою подушку. — а ты прям чувствуешь, когда я засыпаю? — конечно, — ваня тоже улыбается, на автомате запуская пальцы себе в волосы, — я тут думал, короче, про наш этот разговор… ты извини, что я себя как еблан веду, но я же вообще не used to разбираться со всем этим, тем более sharing делать с кем-то. я честно постараюсь больше так не делать, но вообще не ручаюсь. хенкин протирает округлившиеся глаза, в которых сразу перестал чувствовать и каплю сна. он слышит какую-то нотку увеселения в ванином голосе и догадывается, что разговаривать на эту тему по-серьёзному он ещё не готов, а по телефону и в форме полушутки это сделать гораздо проще, чем вживую, но сам факт того, что ему хватило духа это произнести, впечатляет. — мне очень приятно это слышать, кис, — признаётся хенкин. — я только не буду тебе ничё пока рассказывать, ладно? я уже сам в своей голове покопался, и всё уладил… — объясняет киса, наматывая прядь волос на палец. боря соглашается, говорит, что и не собирался на него давить с рассказами о личной жизни, и ещё раз повторяет, что ваня для него не последний человек, и он всегда готов его выслушать и помочь всем, чем только сможет. ночь пробивает на такие откровенные речи, а они, в свою очередь, вынуждают кису расплываться в самой глупой своей улыбке. и впрямь, если отдаться всем этим чувствам и словам, то становится гораздо легче жить. они вновь говорят обо всём: кислов о том, какую невкусную одноразку купил, и что её нужно обязательно отдать хенкину, ведь он всеядный, и если и ему не понравится, то стоит её вообще сжечь. боря же делится тем, что чуть не свернул себе лодыжку сегодня на тренировке, и пересказывает сюжет недавно начатой автобиографичной книги на английском про вторую мировую. слово за слово, и вот киса уже рассказывает, как в детстве прыгнул в кучу осенних листьев во дворе, а вылез оттуда весь в собачьем говне, и что маме пришлось его отмывать два часа, а его детский комбинезончик вообще выбросить. «точат лясы», как выражается борина мама, они вплоть до полуночи, пока кислов сам не замечает, что хэнк весь обзевался. предлагает в таком случае «расходиться по домам», но боря отнекивается, говоря, что киса может продолжать ему говорить что-то, только он будет засыпать под его рассказ. ване это очень греет душу, — потому что теперь он уверен, что она у него есть, иначе что в нём так сильно радуется каждый раз? — и он выбирает не самую интересную историю из детства про школу. боря перестаёт отвечать на его вопросы минут через десять, всё также находясь на линии, и кислову даже кажется, что ему слышно, как он дышит. он отключается, зачем-то пожелав уже спящему хэнку спокойной ночи, и улыбается так широко, что в какой-то момент можно начать переживать, как бы у него не треснул рот. просыпается боря по будильнику в семь утра, и на экране телефона видит два сообщения от кисы, тут же задающих настроение его целому дню: я так тя люблю ваще </3 00:26 хорошо что ты у меня есть 00:27