господин лейтенант

приглушенный свет палаты, жёсткая постель, тихий писк аппарата, размеренный звук разбивающихся о реальность существования капель в капельнице, певчее бормотание медсестры – женщины за сорок с крутым нравом и непреклонным характером. «младший лейтенант с улыбкой странной запросто мог стать звездой экрана» – долетают до слуха августа слова, и он искренне желает заткнуть уши. – [заткнись]! [боже мой, невыносимо]! [просто замолчи]! – мужчина срывается на крик на родном языке, не пытаясь даже фильтровать речь. прикрывает глаза и поджимает губы в надежде, что мелькающие в голове картинки одного-единственного человека перестанут крутиться, словно карусель, до тошноты. уж лучше пустота. – ишь какой характерный. – бухтит женщина, не разобрав ни слова, но всё же замолкает как по наитию. чиркает ручкой ещё что-то в своей записной книжке и уходит наконец, оставляя господина ван дер хольта и дальше предаваться унынию в одиночестве. в мире нет ни единого человека, перед которым сам август ван дер хольт хотел бы показаться в своём настолько беспомощном и безобразном виде – перебинтованный, парализованный и абсолютно уставший от марша мыслей, торжественно проходящего у него в голове, точно по кругу, как заевшая пластинка, как шарманка. однако, что-то неизбежно происходит, заставляя его лежать здесь, прикованным к постели – нет, конечно это не результат его гордыни, застлавшей глаза плотной, непроглядной пеленой. и даже в этой какофонии не хочется видеть некоторых людей. одного конкретного. август заметил его давно, уже и сам не помнит, когда точно. петербург город открытий, город войны. было то во время работы и чудесной демонстрации дронов их компании, или во время прогулки по финскому заливу – сложно вспомнить. но светлый лик уже тогда притянул взгляд. и август незаметно для себя самого задал стандарт, гласящий, что перед ним упасть в грязь лицом нельзя. кроме того, господин хольт успешно с тем справлялся, распушив за спиной невидимый павлиний хвост – заигрывал, но как-то робко, издалека, собирал информацию по крупицам, складывая в голове пазл. и картина, представшая перед ним, нравилась. ещё месяц назад нравилась. может, чуточку больше. сейчас же август пушит хвост и кричит, словно от приближения хищника. пытается казаться больше, важнее, но не получается – тяжело быть значимым, когда твоя жизнь состоит из капельниц и повязок. дубин же меняется на глазах, стремительно, про таких говорят «возмужал», когда видят после долгого расставания. дубин больше не улыбается, не смеётся просто так. дубин хмурится подолгу и в минуты досады скалит зубы, сжимая их до скрипа. дубин теперь один. разгребает дела, оставленные майором громом, и мечтает о нескольких лишних часах сна – это видно уже с порога. под светлыми глазами запали мрачные круги, а привычное добродушное лицо выражает лишь бесконечные муки и страдание усталости. хольт бы посочувствовал, но он сам, прикованный к кровати, выглядит едва ли лучше. – господин младший лейтенант из оперативной группы. – с раздраженным прищуром щебечет август, завидев перед собой полицейского. хочется отвадить его отсюда, лишь бы не ходил, не мозолил глаза своей правильностью. лишь бы не видел августа уязвимым. – лейтенант. – устало поправляет его дмитрий, устраиваясь на стуле подле постели. – и «товарищ», мы здесь господством не меряемся. – лицо августа заметно меняется на ничего не понимающего, словно он в момент забыл русский язык, но товарищ лейтенант скоро возвращает его в реальность. – вы арестованы за покушение на убийства. благодарите олега волкова. – дима замолкает, позволяя мужчине выругаться на родном языке, но всё же старается не затягивать этот разговор, вынимая наручники и пристёгивая чужое запястье к постели, словно это действительно их убережёт, если хольт захочет уйти. – к вашей палате будет приставлена охрана. – но я же пытался остановить террориста! – наконец находится со словами господин хольт, растерянно глядя на металлический браслет на своей руке. – которого вы и наняли. – дима не звучит даже удивлённо, словно он уже пару сотен раз прокрутил в голове этот диалог, и ничего нового для себя в нём не откроет. – волков нам подробно всё рассказал. у нас с его рассказом всё сходится, а ему терять нечего, уж поверьте. к тому же, у вас не было никаких полномочий для того, чтобы его «останавливать». – вы не имеете права. – тон августа колеблется всё больше и акцент с нервами прорывается в речь всё сильнее. – зато вы имеете право хранить молчание. всё остальное расскажете суду. дубин кивает едва заметно, поднимаясь со стула, и старается держаться ровно, без лишних движений уходя с палаты. – так значит это правда. – раздаётся злостное шипение в спину, и дима позволяет себе немного затормозить, слушая вывод августа. – всё, что может российская полиция – это арестовывать больных граждан без доказательств. вы едва ли отличаетесь от своего старшего коллеги, господин лейтенант. – спасибо за комплимент, товарищ. – устало парирует дубин, так и не обернувшись, и скрывается за дверьми. с этого момента и без того не сладкая жизнь в стенах больницы становится ещё хуже. проблемный, почти вышедший из строя позвоночник теперь позволяют всего на час в день, предварительно накачивая самого августа какими-то успокоительными, и хольт искренне мечтает подать в суд на всю эту шаражкину контору, но как-то вязко, лениво, разминаясь после двадцати трёх часов без движения. полицейские становятся постоянными гостями, опасливо и боязливо в большинстве своём поглядывая на больного, другие, более смелые, уже не поглядывают – смотрят открыто и смотрят прямо, с презрением и отвращением. в молчаливых перепалках с ними август всегда выходит победителем. зачастую теперь заглядывает дубин, и он, пожалуй, единственный, кто не осуждает и не боится – по крайней мере в лицо. с ним разговор, конечно, не ладится, но с ним хотя бы можно поговорить. дубин кажется ни то бесстрашным, ни то безмозглым, когда встряхивает его за грудки в надежде докопаться до правды – будь это кто-либо другой, хольт бы лишил его погон парой звонков, но сейчас отчего-то терпит, чувствуя, как бешено заходится сердце в груди. слышит – у димы тоже. вот только скорее от злости. постепенно злость дмитрия сходит на «нет», а визиты в вип-палату почему-то не прекращаются. постепенно дмитрий заполоняет мысли августа полностью, не давая ни единому человеку протиснуться меж них. август хочет говорить, хочет видеть чаще. дмитрий словно читает его мысли и специально делает всё наперекор – молчит и заходит реже. словно незаинтересован. словно мучает. последние три дня дмитрий не заходит вовсе. «перегорел» – с досадой думается августу, когда он в очередной раз рассматривает наручники, коими прикован к кровати, – насколько хлипкая всё же конструкция, если чуть-чуть поднажать, однако медсестра явно чувствует себя в безопасности, воркуя вокруг него. до слуха доносится приглушенное пение женщины, и август наконец срывается, не держа себя в руках – от пробежавшего по телу тока приборы на секунду забывают, что они подключены к человеку, и начинают безбожно пищать. но медсестра даже на это лишь отмахивается, спокойнейшим образом заканчивая свои дела и лишь потом убираясь с палаты. «сумасшедшая.» – с презрением думается августу – «русская». прикрывает глаза, считает в уме до десяти, каждый раз отвлекаясь ещё на «семи». свет в палате гаснет слишком резко. август чувствует, слышит, как приборы умолкают. как по спине пробегается волна электричества, и мышцы приводятся в действие, начиная напрягаться и ныть, оплетая болью каждую конечность. август один – позволяет себе тихий стон сквозь стиснутые зубы. всё это словно подарок его скромной персоне. в коридоре слышится грохот – так падает тело на плитку, которой устелены полы во всей больнице. обычная практика для этого отделения, скоро послышится ругань врачей и попытки привести человека в чувство. дверь приоткрывается совершенно тихо – не слышится даже привычного скрипа петель. впервые за всё время, проведённое здесь. нет, всё же что-то не так. на пороге высеченный блеклым светом коридора мужской силуэт – высокий и худой, в белоснежном халате и медицинской маске. самый настоящий убийца из триллеров. август не двигается – если так смерть добралась до него, то пусть подойдёт поближе, прежде, чем получить удар в кадык. неизвестный мужчина делает шаг, словно на пробу. затем ближе и ближе, теперь уже действуя быстро и отточено – его наверняка посетил кто-то из старых знакомых. в чужой руке появляется шприц, словно из ниоткуда. август едва заметно шевелит пальцами, на пробу, и уже готов вцепиться в чужую глотку, поднимая как можно выше над полом, чтобы почувствовать, как в руках ломается трахея. – стоять! – мечты разбиваются о строгий голос нового гостя в его палате. день открытых дверей. – полиция. лейтенант дмитрий дубин – золото петербургской полиции. точно такой же, как и в их первую – а первую ли? – встречу. сосредоточенный, вцепившийся в пистолет руками настолько крепко, будто это его последняя надежда и главное оружие одновременно. абсолютно идеальный в специальном снаряжении. август улыбается едва заметно, и позволяет событиям развиваться так, как те того хотят, а сам он, пожалуй, понаблюдает за тем, как рыцарь на белой служебной «ниве» прибыл его спасать, пока дело совсем не запахнет гарью. – стреляю без предупреждения. – август даже приподнимается на локте, взирая на всю картину целиком. – эта сука доживёт у меня до суда. – улыбка медленно сползает с лица. шприц выскальзывает из чужих рук, звонко падая на пол. неизвестный нападает первым, не размениваясь на разговоры. лейтенант, будто не ожидавший такого, отлетает перышком, с глухим грохотом пробивая голову о бетонную. пистолет печально летит прямиком к шприцу, и август даже не старается выглядеть заинтересованным его дальнейшей судьбой. неудавшийся убийца должен словно бы навострить уши, бежать, куда глаза глядят, но не может – цепкие руки дубина держат его за одежду мёртвой хваткой, пока мысли вновь сходятся воедино. дима дёргается в попытке противостоять, но получает лишь ряд новых ударов под дых. – [солнышко, я могу чем-то помочь]? – язвит с постели август и интонация его голоса приобретает нотки душевного садизма. дубин на замечание лишь шипит неоднозначно, собственным телом вдавливая нападающего в стену и разминая кулаки о чужое лицо – его вытянутые черты заставляют августа задуматься о том, кто же может быть этим его знакомым, но с каждой секундой образ становится лишь более смутным. в свете дневных ламп где-то там за дверью всего на долю секунды сверкает металл. август не успевает сказать и слова, лишь с ужасом наблюдая, как скальпель неумолимо приближается к шее, опасно открытой для человека такого уровня. мысленно можно успеть лишь распрощаться с жизнью – чужой, само собой. дубин не из слабых. из бесстрашных, из тех, кто бросается грудью на мину в попытке защитить остальных. но не слабый. держит чужое запястье так крепко, что у августа от одной картины костяшки сводит. сейчас ли он – момент вмешаться? август вздыхает слишком уж театрально, но его вряд ли могут услышать. крутит руку в наручниках, решая – нет, не стоит. разве что выворачивается, ногой дотягиваясь до пистолета, отправляет тот в свободное скольжение по скользким полам, поближе к борющимся, и вновь растягивается на койке, разыгрывая «даму в беде», которая, не понятно пока, достанется злобному дракону или доблестному рыцарю. взгляд борющихся в унисон падает на табельное оружие. возня, отвратительное перестроение в попытке задержать противника. выстрел. дима хватается за глотку, чувствуя, как меж пальцев начинает сочиться кровь. выстрел. мужчина опирается на стену с полным ощущением того, что силы его покидают. вопли, крики, психи – быть может, всё это не так уж плохо в сравнении с этим. дима хрипит что-то неразборчиво, смотрит помутнившимся взглядом. «молчи, черт возьми, молчи!» – хочется взвыть августу, но все знакомые языки в голове смешались разом. у ног лейтенанта дубина корчится от боли и рычит нападающий – две пули, точные и рассчетливые пробили плечо и бедро. ругательный английский мешается с ирландским, и до августа наконец доходит полная картина, но ему сейчас не до того. август бьёт кнопку вызова врача, почти ломает, совсем позабыв о выключенном электричестве. свет включается резко, слепит. переборы вновь приходят в действие, выкачивая всю энергию, и силы стремительно покидают тело хольта. ему остаётся лишь лежать в неудобной позе, глядя на то, как врачи заполоняют всё пространство, окружая пострадавших, заслоняя своими спинами. как лейтенанта уводят август видит с трудом. на следующий день дубин не появляется. через день – тоже. появляется архипова собственной персоной, рассказывает что-то о том, что нападающий – кирк о'райли – единственный, кто выжил после облавы на логово волкова. кроме того, другие, кто должен был, кажется, умереть ни то от кислоты, ни то от искрящегося «звездопада» были найдены с пулями во лбу – и это дело рук уж точно не волкова. говорит, мол после находки разлагающихся тел лейтенант дубин, переборов тошноту, сразу же заговорил о возможном нападении на ослабшего господина хольта, которого следует защитить. лишь где-то здесь разум августа цепляется за интересную информацию – на наёмников ему плевать уже давно, хватило предательства волкова, но чтобы кто-то отстаивал его защиту? невозможно. заканчивает свой рассказ мария извинениями через стиснутые зубы и отключением аппаратов – вы, господин хольт, свободны. – где сейчас господин лейтенант? – наконец включается в разговор август, разминая мышцы. – для чего вам эта информация? – мария явно недовольна вопросом, поджимает губы и складывает руки на груди в защитном жесте. – хочу подать на него в суд за превышение должностных полномочий. – без запинки произносит хольт, словно тысячу раз прогнал это в голове. – давайте для начала дождёмся его полного выздоровления, господин ван дер хольт. – женщина отступает на шаг, готовая покинуть палату. – да нет, это заслуженно, я буду ждать иска. – раздаётся негромкий, но всё же ровный и спокойный голос от двери. – господин лейтенант! – в голосе августа сквозят нотки возмущения, когда порог палаты переступает объект разговора. архипова кивает августу на прощание и спешит покинуть палату, чувствуя, как в ней становится душно от количества людей. на последок не забывает шепнуть диме что-то вроде «осторожнее» и закрывает за собой дверь. – сегодня у вас день слушателя. – с лёгкой, незаметной насмешкой произносит дима. – кажется, здесь бы подошли извинения, но проблема в том, что вины я не чувствую. – вы использовали меня. – август поднимается с постели и смотрит теперь на лейтенанта сверху вниз, вот только страха в его глазах не замечает. – «ловили на живца». – как бы невзначай поправляет дубин. – к тому же, в произошедшем не столь давно терракте вы тоже виноваты. я это знаю, вы это знаете. и, даже не смотря на недостаток доказательств, вы преступник. – лицо августа принимает вопросительный окрас, и дима спешит уточнить. – из-за энергетического всплеска камеры на студии вышли из строя, а свидетельствование олега волкова не является доказательным, он меняет показания каждый божий день, играет именами и лжёт в лицо правосудию. докопаться до правды мы не сможем ещё довольно долго, и в этом ваша удача. – и всё же мне следует подать на вас в суд. – хольт кивает слегка, осматривая мужчину перед собой на предмет заметных повреждений. – я готов нести ответственность, я уже сказал. – вот оно, на шее, вниз, к плечу явно виднеется бинт, трудно проглядываемый сквозь плотную рубашку. значит, ранен. – но для чего вам это? я выполнял свою работу. – чтобы чаще видеть вас, господин лейтенант. – август улыбается с лёгким оскалом. на спокойном до сего момента лице в момент всплывает замешательство, и дмитрий даже не старается продолжить диалог, словно тот зашёл в тупик. – но этого можно и избежать, если господин лейтенант, конечно же только в рамках работы, проведёт мне экскурсию по петербургу. – август слегка клонит голову в бок, чувствуя, как за спиной вновь раскрывается любимый хвост. – я в городе так давно, а видел разве что эту шестую палату и упавшую колонну по телевизору. – уж лучше суд. – с явным скептицизмом произносит дима, складывая руки в карманы брюк. – там и увидимся, товарищ хольт. август усмехается, провожая дубина взглядом. увидятся, они определённо еще увидятся.